Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало


Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало
Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало

Лучшие новости сайта


Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало
IV. СИБИРСКОЕ НЕБО

1

.
     Супруги Полуйко, сойдя с поезда, который привёз их из Дальнего Востока в Новосибирск, нашли временное пристанище на крепкой скамье в зале ожидания пассажиров. Николай пошёл к военному коменданту станции, чтобы расспросить, где располагается штаб училища. Оказалось — он находится в населённом пункте Толмачёво, западнее Новосибирска километров двадцать. Туда идёт электричка, выходить нужно на станции Обь.
     Оставив жену на вокзале, лейтенант поехал разыскивать штаб. Электричка протарахтела металлическим мостом через широкую Обь, закованную в ледовый панцирь, и остановилась на первой платформе. Лейтенант вышел из вагона и сразу догоадался, где находится военный городок. Трёх и четырёх этажные дома, стоящие компактно среди одноэтажек, выдавали его местонахождение. Николай направился туда.
     Зайдя через проходную в городок, он с завистью смотрел на жилые дома и думал, придётся ли ему в них пожить. В ожидании увеличения семьи не лишним было бы иметь свой уголок.
     В штабе дежурный провёл лейтенанта к заместителю начальника училища полковника Титова. Начальник училища отсутствовал. Полковник долго перелистывал лётную книжку лейтенанта. Пока тот вчитывался в записи, Полуйко просил его оставить в Толмачёво, ибо жена тяжёлая и скоро будет рожать, она ожидает на вокзале в Новосибирске, и он боится, что это может случиться скоро. Но тот не посочувствовал ему и сухо буркнул:
     — Поедешь в Бердск, в полк переходных самолётов Як-11.
     — Я прошу вас, оставить меня в полку МиГ-15. Мне хотелось бы летать на реактивных самолётах. Кроме того, я вам говорил, что у меня тяжёлое положение.
     — Сказано — и баста! Уже март, скоро летать с курсантами, а на реактивные тебя ещё нужно самого переучивать, а там — ты уже готовый инструктор.
     Что ж? С точки зрения служебной необходимости, может, и правый полковник. Но... кому нужно чужое горе? Кто будет считаться с желаниями или семейными сложностями какого-то прибывшего лейтенанта? У них более широкие масштабы.
     Пересидев ночь на вокзале в Новосибирске, Николай с Ниной утром третьего марта 1954 года приехали пригородным поездом на станцию Бердск. Вещи оставили в камере хранения, а сами пешком пошли в воинскую часть. Нина не захотела сама сидеть в холодном зале вокзала с обледеневшими входными дверями и ожидать, пока он вернётся с вестью, что нужно делать дальше.
     Шли медленно, ибо Нине уже было тяжело ходить, да и снегу было много, в котором увязали валенки. Останавливались, Нина отдыхала, и опять шли.
     День был безоблачный. Едва лишь поднялось яркое солнце. Снег искрился, сухой и сыпучий — мела позёмка. Шли улицей, мимо деревянных изб, почти полностью утопающих в снегу. Иногда казалось, что дым из дымоходов вздымается прямо из сугроба и, смешавшись с поземкой, куда-то исчезает.
     За час дошли до прокуренной, обледенелой проходной, которая вместе с колючим проводом и кривым шлагбаумом закрывала доступ к военному городку. Настроение прибывших портил непрезентабельный вид небольших двухэтажных домов из тёсанных колод, в которых, наверное, живут офицеры. Дом в два этажа на один подъезд стоял в стороне, за городком, вокруг которого виднелись полузаметённые сараи.
     Оставив Нину на проходной, где весело гудела чугунка, вокруг которой ласково разносилось тепло, лейтенант разыскал штаб полка и доложил о прибытии командиру полка. За столом с телефоном, настольной лампой, письменным прибором и кипой бумаг сидел подполковник. Он, навалившись широкой грудью на край стола, исподлобья изучающе смотрел на лейтенанта, который стоял, вытянувшись, посреди кабинета.
     ― Откуда прибыл?
     — Из Дальнего Востока.
     Полуйко положил на край стола документы. Командир взял их, молча полистал и опять уставился круглыми и немигающими глазами на лейтенанта. Рябое лицо командира полка выглядело строгим, неприступным.
     — Сам приехал или с женой?
     — С женой, товарищ подполковник. Сидит на проходной. Боюсь одну оставлять — скоро собирается рожать.
Полуйко надеялся, что командир сейчас поймёт, какое у него трудное положение, начнёт беспокоиться и поможет с квартирой. Ибо куда ж ему? Но тот, как будто, не заметил тревоги лейтенанта. Он ещё некоторое время молча посмотрел на него и буркнул:
     — Квартир у меня нет. Пока солнце не зашло, ищи частную. Завтра утром на службу. В первую эскадрилью. Можешь идти, ― проговорил и опять уставился в бумагу, которая лежала на столе.
     — Есть! — нарочито чётко сказал лейтенант, повернулся и пошёл из кабинета, глотая горечь обиды вместе с клубком, что застрял в горле.
„Что сделаешь? Нужно искать”.
     Пока шёл к проходной, немного успокоился. Даже заставил себя улыбнуться, чтобы не волновать Нину.
     — Ну, что? — спрашивает она с тревогой.
     — Искать нужно частную, квартир нет. Может, позже будут, — прибавил уже от себя Николай.
     — Где же искать? — грустно спросила Нина.
     — Сейчас пойдём.
Рядом с ограждением военного городка был пустырь, через который в разных направлениях протоптаны тропинки. За пустырём начинался город. Собственно, ещё невозможно было назвать городом те низенькие новые рублённые одинокие избы, которые стояли ровными рядками. Жёлтая древесина ещё не успела почернеть от солнца и дождей. Похоже, избы недавно срубили, где нужно спрашивать, просить, чтобы пустили пожить, хотя бы временно.
     Зашли в крайнюю. Хозяйка, отворившая дверь, сразу сказала, что места нет и она не знает, кто мог бы пустить. Встретили на улице пожилую женщину.
     — О-о, дети мои, будет тяжело вам что-то найти. Это же только переселились на новое место. Старый город скоро будет затопляться морем, поэтому все спешили, лепили так, чтобы перезимовать. По-видимому, не найдёте. Ничего не могу посоветовать. Поспрашивайте.
     Прошли одну улицу, вторую. Никто не впускает. Даже погреться и отдохнуть никто не приглашает, хоть и видят, что женщина беременная и тяжело ей ходить. А солнце клонится уже на вторую половину.
Настроения нет. Но из чего ему и быть? Положение казалось безвыходным.
     Спустились в низину. Там увидели небольшой магазинчик.
     — Зайдём? — предложила Нина. — Может, хоть воды попьём или съесть что-то купим, c утра во рту ещё ничего не было.
     Зашли. Купили хлеба, банку тушёнки, бутылку ситро. Спросили у присутствующих, не знает ли кто, где можно нанять квартиру. Все пожимают плечами. Лишь один дедушка сказал:
     — А вы спросите вот в том дворе, что третья изба от угла улицы. Там живут дед с бабой, вдвоем. Изба в них немалая, может, и пустят.
     Это уже что-то! Появилась надежда. Быстро пошли, куда указал дедушка.
     На стук вышла небольшая ростом, опрятная, хоть и бедно одетая пожилая женщина. Бабушкой её никак назвать нельзя было. Не спрашивая, что нужно, пригласила в избу. Николай с Ниной переглянулись.
     Комната убрана, тёплая, но поражала бедностью. Почти ничего в ней нет. Стол, три табуретки, кровать, застеленная латаной дерюгой, в углу ведро с водой, на стене висит шкаф, в котором стояло несколько тарелок.
     Возле печки, которая весело гудела пламенем дров, сидел, на вид, действительно, старик. Он повернулся, глянул отсутствующим взглядом на вошедших и продолжил ковыряться в печке кочергой.
     — Садитесь, — пригласила женщина, — какие у вас есть до нас дела?
     — Мы приехали сюда служить в воинскую часть и ищем, кто бы пустил нас на квартиру, — начала Нина. — Может, вы бы пустили?
     — Куда же, голубонька? — вздохнула женщина. — У нас только одна комната жилая. Во второй — ещё пола нет, и там дедов огород. Где же мы вас прислоним?
     — А почему же там, в части вам не дают? Он какие хоромы построили! — отозвался старик.
     — Квартир там нет, — ответил Николай. — Я уже был у командира. Может, как-то хоть временно приютите? Уже сил нет ходить. Да и ей, — кивнул на Нину, — уже терпеть нельзя.
     — Мы и рады бы помочь — и что же сделаешь? — задумчиво проговорила женщина.
     — Дожились, доруководились, мать вашу так! Офицер у них живёт хуже бездомной собаки, — вставил старик. — В какой это армии такое возможно?
     — Тише!.. Что ты мелешь, старый? — забеспокоилась женщина, со страхом глянув на лейтенанта.
      Старик махнул рукой на замечание женщины и сказал Николаю:
     — Пойдём, посмотришь.
     Вышли во двор. Старик подошёл к деревянной пристройке, которая была прилеплена к внешней стене избы, отбросил защёлку и отворил дверь в небольшое, метра два шириной, помещение. Пол вымощен нестроганными досками, потолок — спадистый. Он представлял собой продолжение крыши избы. В противоположной входу стене врезано небольшое окно. Под потолком на гвозде висела электрическая лампочка. Старик засветил её, и Николай увидел кучу лежащих навалом дров.
     — Если некуда деться, то и здесь можно. Я дрова приберу. Обогреться можно и электроплитой — розетка есть. Только кровати нет, что-то нужно придумать. Мы здесь с бабой всё лето жили, пока оборудовали комнату в избе. Двери, чтобы теплее было, завесим. У меня брезент есть. Соглашайся. Зови хозяйку.
     — Сейчас.
     Николай пошёл звать Нину. „Ничего не сделаешь. Нужно соглашаться. После таких напрасных поисков и сарай сойдёт за рай”.
     Николай сходил в часть, разыскал первую эскадрилью. Старшина был на месте. Познакомились. Тот выделил солдат, чтобы помогли принести вещи с вокзала, согласился дать солдатскую кровать, матрас и прочее, что можно приспособить для оборудования неприхотливого быта.
     Нина в магазине купила водку, разных продуктов, Николай пристроил самодельную, на кирпиче, спираль для обогрева холодного сарая, а вечером на половине стариков состоялся ужин.
     Сидели в жарко натопленной избе вчетвером. Кирилл Гавриилович и Марта Рудольфовна рассказывали о своей романтической и грустной жизни. Собственно говоря, рассказывала в основном Марта Рудольфовна, Кирилл Гавриилович по большей части молчал, иногда поправляя жену.
     Хотелось спать после бессонной ночи на вокзале в Новосибирске, волнений, физической нагрузки, но Николай и Нина с заинтересованностью слушали рассказ людей, которых не баловала судьба.
     Нужда и безземелье погнали родителей Гавриила Кандыбы из родного полтавского села, утопающего в вишнёвых садках на берегу Ворсклы, искать себе лучшую судьбу в безграничном сибирском пространстве. Положив на телеги свое скромное сокровище и посадив туда детей, которые ещё не могли бежать за телегой, вместе с двумя такими же, как и он, горемычными соседями, отправился в далёкий путь. Переселенцы пробовали зацепиться на Поволжье, на Урале, но там тоже жилось не богато, и они подвигались дальше, пока не очутились на живописных берегах широкой Оби.
     Здесь родился и вырос первый в семье сибиряк Кирилл. Ему и пришлось идти в солдаты в канун Первой мировой войны.
     Высокий ростом, мускулистый солдат с длинной российской трехлинейкой наперевес бегал в атаку, кричал „Ура!”, колол штыком австрийцев, кормил вшей и мёрз в окопах. А когда российские войска начали отступать, оставляя Галычину, солдат Кандыба, контуженный, попал в плен. Вместе с другими пленными он был перевезён в Германию, где и находился в лагере. Там и обратил внимание на его ещё не истощённую пленом силу немецкий землевладелец, который имел добрые отношения с администрацией лагеря и подбирал дешёвых рабочих для своего немалого хозяйства.
     Полурабский труд в поле и на ферме был всё-таки легче, чем голодный лагерь, где от болезней и истощения непрерывно умирали соотечественники. Кирилл косил сено, кормил многочисленных коров, переносил и нагружал на подводу бидоны с молоком, убирал навоз и вывозил его на поле, полол огород и ещё — мало чего можно придумать, что делать в хозяйстве.
     Почти два года работал Кирилл на чужбине. Им были довольны. Тихий, трудолюбивый, некапризный, он был настоящей находкой для расчётливого немца. Но не выходила из головы Кирилла и во время труда, и во время короткого отдыха мысль о родине, сибирских просторах, о родных — отца, мать и трёх старших братьев, о которых он ничего не знал.
Докатывалось до немецкого городка Виттенберг, где находился Кирилл, отзвуки событий, происходящих в России, но толком никто ему не мог рассказать, и он составлял свои впечатления из коротких обрывков вестей, которые он слышал от немцев, обсуждающих мировые события. Овладев немецким языком на бытовом уровне, он много слов не понимал, но к нему всё же дошло, что в России произошла какая-то революция, сбросили царя. Однако, Россию без царя он никак не мог представить. За кого же тогда можно и воевать, как не за Царя и Отечество? Правда, здесь в Германии царя не было, но то же немцы.
     Ныло сердце, невероятно тянуло домой. Были бы крылья, не размышляя, полетел бы.
     Было же такому случиться, что младшая из четырёх дочерей хозяина, а ей миновало лишь шестнадцать, влюбилась у мужественного, красивого, русого сибиряка. Она не раз подсматривала за ним, очарованно смотрела, как он легко управлялся с орудиями труда, как забрасывал, мотнув головой, свой непокорный чуб.
     Долго эту тайну Марта прятала от всех, и ещё больше от Кирилла, но, наконец, они встретились. Кирилл косил на поляне дубравы сено, широко махая косой, срезал сочные травы. Воздух был наполнен щебетаньем птиц, гудением пчёл, ароматами разнотравья. Работалось легко, с запалом. Он не задумывался над сутью своего рабского труда, а с удовольствием чувствовал свою силу и отмечал её результаты.
     Приморившись, Кирилл вонзил косу в землю и пошёл отдохнуть в холодке под разлапистым дубом. Обходя широкий куст сирени, он неожиданно столкнулся с Мартой. Смотрели друг на друга и не могли угомонить свои сердца, громко стучащие в грудной клетке, угрожая выскочить из неё, чтобы покинуть нерешительные, но напряжённые тела.
      Наконец, Марта подскочила, обвила шею Кирилла горячими руками, торопливо нашла своими губами шершавые губы под колючими усами и утонула в длинном поцелуе, первом в своей жизни.
     Ничего не мог Кирилл с собой поделать, хоть и знал, чем ему грозит такое событие от хозяина. Будто туман, на него наплыло головокружение. Он взял её, пушинку, на руки и понёс к копне свежего сена, что пахло весной, молодостью и первозданностью природы. 
     Долго тайно встречались Кирилл с Мартой, избегая внимания родителей и сестёр. Они ещё могли бы продолжать прятаться, если бы не вмешались в их судьбу политические события, которыми тогда бурлил весь мир.
     В Германии началась Ноябрьская революция 1918 года, которая не смогла обойти и тихий городок Виттенберг. Кирилл решил воспользоваться несуразицей и пробираться на родину. Как только не отговаривал Кирилл Марту, пугая трудностями, но она не смогла оторваться от своего возлюбленного — не размышляя, ринулась за Кириллом в далёкую неизвестную Россию, навстречу тяжёлым испытаниям.
     Немало поскитались и испытали муки молодые люди, пробираясь бурным морем революционных вихрей и огня гражданской войны, но ни разу не пожалела Марта, что предприняла это отчаянное путешествие.
     Не застал Кирилл своих родных в селе — отец и мать умерли, а братьев развеял буревей событий. Изба была сожжена, и Кирилл взялся за устройство своего гнезда, хотя это было нелегко делать во время беспорядка. Всё же изба на берегу Оби была построена, а небольшой огород давал возможность прокормиться. Да и река, что кишела в те времена рыбой, не позволяла бедствовать. Ничто не могло затмить счастье Марты, кроме того, что не было детей. А как ей хотелось услышать в избе детские голоса!
     Грустил и Кирилл. Поэтому они были единодушны, когда взяли в пристанище девочку, полугодовую сироту. И пошла в них совсем другая жизнь! Как могли, ласкали такое прекрасное дитя, отдавая ему всё время и всю душу.
     Но началась война. Жестокая война с фашизмом. И супруги испытали тяжёлую беду. Нет, не ту беду, которой не миновали люди, познав невиданно ужасную бойню. У них исчез покой, они стали изгоями на родной для Кирилла, и уже и для Марты, земле.
     Кирилл не подлежал призыву по возрасту, поэтому он работал на предыдущем месте грузчиком небольшого предприятия. Марта работала уборщицей в школе. Их сначала вместе, а затем в одиночку стали вызывать в районный отдел НКВД на допросы. Всё узнавали, не шпионы ли они, которых заслали в глубокий тыл. Очень подозрительным казался поступок дочери зажиточных родителей, которая променяла безбедную жизнь на прозябание. А, может, кому-то и хотелось воспользоваться таким выгодным для разоблачения шпионажа случаем и прославиться?
     Марту арестовали январской ночи 1942 года, отвезли в Новосибирск, и там, в темнице НКВД, её допрашивали, но, кроме того, что она знала, ничего не могла сказать. Она уже и забыла мелочи своей жизни, ибо ещё и не жила до побега с возлюбленным.
     Через полгода, ничего не узнав, Марту выпустили под наблюдение милиции. Она не имела права выезда из города, и должна была ежемесячно отмечаться в районном отделе милиции. Да и куда ей ехать, когда всё здесь, с ней, в небольшой избушке на берегу большой реки. С места работы её уволили, ибо не может подозрительная немка быть рядом с советскими детьми.
     Несколько раз увольняли с работы и Кирилла, но в государстве не хватало рук, и он работу себе находил. Неоднократно его вызывали на допросы, но, как и Марту, не поддавали пыткам, хоть и пытались выбить из них признание.
     Очень наносили боль соседи, которые раньше относились к ним хорошо, а теперь отворачивались, а иногда смотрели на них с ненавистью, как будто это они затеяли эту страшную войну.
     Дуня, их приёмная дочь, училась в школе, но там тоже знали, чья она дочка. Проучившись до седьмого класса, она пошла работать. Будучи уже совершеннолетней, она узнала, что у неё родители не родные, покинула их, завербовавшись на какое-то послевоенное строительство, и — словно, в воду канула.
     Война закончилась, а Кирилла и Марту не покинули правоохранительные органы. Марта продолжала отмечаться в милиции, Кирилл, всё больше озлобляясь на власть, не мог найти себе работу по душе. Замкнулся в себя, ходил мрачный, избегал встреч со знакомыми.
     В начале 50-х неожиданно пришло письмо из Ленинграда — Марту разыскивал её племянник, который учился там в институте. Сёстры жили в Восточной Германии. Завязалась переписка. Марта получала письма в милиции и должна была носить туда на проверку письма, которые она писала своим сёстрам. Получала она и посылки.
     Марта Рудольфовна рассказала, как они были удивлены и не знали, что ответить сёстрам, когда они в одном из писем спрашивали, какого цвета костюмам Кирилл отдаёт предпочтение, ибо они хотели переслать ему в подарок шляпу, но не знают, какой цвет ему лучше подойдёт. Наивная простота: они и не знали, что за всю свою жизнь Кирилл Гавриилович ни разу не одевал костюма.
     Когда сёстры что-то пересылали, всё шло на продажу, нужно как-то жить. Постарели, сердешные, а средства для существования не нажили. Пенсии им не положено. Чтобы как-то кормиться, Кирилл Гавриилович и летом, и зимой выращивал зелень на продажу. Летом — на небольшом огороде, зимой — в одной из комнат в ящиках с землёй.
     Нина всплакнула, слушая рассказ и проникнувшись глубоким сочувствием к чужому горю.
     Уже в следующие годы, изредка наведываясь к своим первым знакомым в этом городе, Нина узнала, что в 1957 году, в период хрущёвской оттепели, Марте повезло съездить на свою историческую родину — в Восточную Германию. Сестры и деньги послали, и билет купили. Не было тяжело представить, что происходило в душе Марты, когда она увидела своих сестёр и места, где прошло её счастливое детство. Не хотелось ехать назад, на берега Оби, и была такая возможность остаться с сёстрами, они очень её уговаривали, но она не могла оставить своего Кирилла, ибо ему будет очень грустно одному. Только одно её сейчас тревожит — сёстры собираются приехать к ней в гости, а она не сможет их угостить, как надо.
     В новом помещении было тепло. Всю ночь алела самодельная электроплита, ярким красноватым отблеском освещая комнату.
     Лейтенант Полуйко утром доложил о прибытии к новому месту службы командиру первой эскадрильи майору Морозову. Деловой, энергичный комэск поставил Полуйко перед лётчиками эскадрильи, которые сидели за столами на занятиях, и приказал рассказать о себе. Лейтенант коротко доложил о своей недолгой жизни. Комэск представил ему руководство эскадрильи, командиров звеньев, лётчиков-инструкторов.
     — Вы назначаетесь командиром третьего экипажа. Командир звена капитан Буйволов сегодня представит вам лётную группу и технический состав экипажа. Даю вам два дня на обустройство, постановку на все виды довольствия, знакомство с подчинёнными и сдачу зачётов.
     Во время перерыва лётчики обступили лейтенанта, давили ему руку, называли себя, подбадривали, потянули курить. У кого-то нашлись знакомые, которые служили вместе с Полуйко, возникли вопросы.
     Командир звена дал ему бумажку со списком курсантов — познакомься, мол, с личными делами.
     — Беги — не успеешь всё сделать, — предложил капитан Буйволов. — Сначала — в батальон. Станешь на довольствие, а затем в канцелярии познакомишься с личными делами курсантов. В пятнадцать часов быть в казарме, будем знакомиться с курсантами.
     Полуйко побежал в штаб батальона, выписал накладную, сходил на склад, где получил лётную форму и снаряжение, отнёс всё домой.
     Нина уже убрала их „квартиру”. Николай и не узнал вчерашний сарай. Выглядело даже прилично. Кровать застелена покрывалом, к стенке, возле которой стояла кровать, прицеплён коврик, на противоположной стенке висело зеркало и несколько эстампов, большой ящик в углу был покрыт скатёркой, на полу лежала дорожка, ещё что-то было сделано, подправлено, и сарайчик стал уютен, как умеют это делать только женские руки.
     — Почему ты, Нина, не подождала пока я приду? Мы бы сделали это вместе, — нежно пожурил Николай. — Тебе же нельзя утомляться.
     — Я потихоньку, дорогой. Не буду ж я без дела сидеть.
     Пять дней понадобилось лейтенанту Полуйко для того, чтобы обустроиться, стать на все виды довольствия, получить лётное обмундирование и снаряжение, сдать многочисленные зачёты по знанию материальной части, инструкции лётчику, района полётов, пройти медицинский осмотр и предварительную подготовку к полётам.
     9 марта 1954 года он поднялся в морозный сибирский воздух из заснеженного аэродрома „Бердск” с командиром звена, который должен был проверить его технику пилотирования. Командиры спешили с подготовкой лейтенанта Полуйко, ибо нужно было успеть восстановить его навыки в инструкторских полётах, подготовить к обучению курсантов, до того как раскиснет грунтовый аэродром, ибо весна уже стучит и в Сибирские просторы.
     Перерыв в полётах дал о себе знать. Лейтенант волновался и от потери некоторых навыков в управлении самолётом, и, оттого что ему хотелось показать новому командиру, на что он способен как лётчик, и от радостного ощущения полёта и видения нового района аэродрома, на котором ему придётся летать неизвестно сколько.
     Лётный день выдался солнечным, морозным. Видимость безграничная. На фоне белого снега объекты на земле виделись выразительно, контрастно. Взлетали в направлении соснового леса, за которым открывалась панорама покинутого города на правом берегу Оби, которая делала широкую излучину, изменяя исконный могучий ток воды с северо-восточного направления на северное. За рекой протягивалась на десятки километров низина, которая должна была стать дном рукотворного моря. На ней шёл выруб леса — везде виднелись сложенные в штабеля стволы деревьев и многочисленные дороги, изрытые тракторами и лесовозами.
     Некогда было рассматривать местность, всё внимание пилотированию самолёта, ибо от первого полёта зависит авторитет лётчика в новой части. Хотя, ведя осмотрительность, Полуйко отмечал в своём сознании: и строительство дамбы на Оби, и трубы новосибирских заводов с чёрным дымом, и железную дорогу, которой сновали эшелоны.
     Набрав высоту 2500 метров, лейтенант начал выполнять сложный пилотаж. Нет, ничто не забылось. Фигуры вписывались в воздух друг за другом будто гигантская карусель. С каждой фигурой добавлялась уверенность в себе, каждым мускулом чувствовалась машина, её положение в воздушном пространстве.
     После обеда в Ленинской комнате собрались курсанты лётной группы, инструктором которой был назначен лейтенант Николай Полуйко. Он ещё не успел в совершенстве ознакомиться с личными делами курсантов — выписал лишь общие данные, а их лётные книжки предыдущего обучения на учебном самолёте Як-18 отобрал для дальнейшего, более детального изучения. Из записи предыдущего инструктора можно узнать, как курсант летал, какие допускал отклонения, а это очень важно знать, чтоб учитывать индивидуальные особенности во время обучения.
     Хотя Николай и знал, что ни один инструктор откровенно не напишет в книжку правду о качестве выполнения полётов курсантом, если он выпустил его летать самостоятельно, но между строк много чего можно увидеть. Недаром среди инструкторского состава говорили, что лётная книжка курсанта ведётся для прокурора. Если с курсантом во время его самостоятельного полёта что-то случится, то сразу комиссия берётся за лётную книжку. Достаточно упоминания в ней на какую-то ошибку, которая могла бы привести к лётному происшествию, как будет сделан вывод — курсант не подготовленный. Значит, виноват инструктор. Вот и приглаживает каждый из них свои записи. Хочешь-не-хочешь, а система ответственности порождает очковтирательство, утаивание действительного состояния подготовки курсанта. На разборе полётов инструктор обстоятельно анализирует каждую ошибку курсанта, ведёт для себя отдельный блокнот, но в официальный документ записывает осторожно. Откровенно ведёт запись в лётную книжку того курсанта, которого он признал безнадёжным в лётном деле и готовит для отчисления. Здесь уж он распишет ошибки и недостатки всеми цветами краски.
     Старшина лётной группы младший сержант Ибрагимов доложил о присутствующих. Стояло семь курсантов, внимательно глядя на молодого инструктора, который будет их учить. Внимательно присматривался к курсантам и инструктор, ибо его судьба тоже во многом будет зависеть от курсантов. Попала группа с хорошими способностями — легко инструктору, почёт ему и уважение, а попадёт со слабыми данными — замучится инструктор, позор ему и выговор. Обычно, командиры пытаются так скомпоновать лётные группы, чтобы разные по способностям попали курсанты, но бывает всякого.
     — Садитесь, товарищи курсанты, — сказал лейтенант, — будем знакомиться.
     Он коротко рассказал о себе, послушал каждого из них, изучая внешние признаки характеров.
     Ибрагимов, старшина лётной группы — спокойный, рассудительный, стойкий, настойчивый, открытый, смело смотрит в глаза собеседнику.
     Аралов — с ярко рыжими до золотого блеска волосами, голубыми васильковыми глазами. Будто влюблённый, смотрел на лейтенанта и, казалось, ловил каждое его слово.
     Багиров — почтенный, сдержанный, с лукавинкою в карих глазах, выглядит более старшим своего возраста.
     Вальянов — стыдливый, несвободный, неловкий. Сразу видно, что придётся с ним поработать.
     Степанов — располагающей внешности, интеллигентный курсант. Держится с достоинством, открытый.
     Торопов — глаза постоянно бегают, не задерживаясь ни на чём. Избегает смотреть прямо в глаза, как будто боится выдать, что там у него на душе.
     Ханов — подвижный, малоусидчивый, с быстрыми черными глазами.
     Все семь курсантов из Казанской специальной школы ВВС, закончили школу первичного лётного обучения на Як-18, все семеро — татарской национальности. Рассказывали о себе скупо, но доброжелательно.

Лейтенант Полуйко с группой курсантов

.
     Зашёл замполит эскадрильи майор Макаренко. Полуйко подал команду — все встали.
     — Зайдите в партбюро, когда закончите беседу, — обратился майор к инструктору. — Ну, как впечатление от курсантов?
     — Хорошее, — ответил Полуйко. — С личными качествами познакомимся в процессе работы.
     — Да. Ну, не буду мешать. Знакомьтесь, — сказал замполит и вышел.
     Лейтенант внимательно выслушал каждого курсанта, не перебивая. Он знал, что для того, чтобы получить откровенные сведения, нужно говорить с каждым отдельно. Поэтому, не затягивая беседу, сказал:
     — Будем считать, что в первом приближении мы с вами познакомились. Для того, чтобы вы все успешно вылетели самостоятельно и закончили программу лётной подготовки, необходимо, чтоб и вы, и я работали вдохновенно, самоотверженно, без лености. Моё слово, слово командиров для вас должно быть законом, который должен вами выполняться бесспорно и старательно. Для разбора вопросов вашего поведения, дисциплины и порядка у нас времени не будет. Поэтому решайте эти проблемы сами, а каким образом, вы знаете.
     В партийном бюро, кроме заместителя командира эскадрильи по политической части, сидели секретарь партбюро эскадрильи командир третьего звена капитан Короткий Анатолий Петрович и секретарь комсомольского бюро полка старший лейтенант Валентин Зимин.
     — Мы вот здесь посоветовались, — начал замполит, — и пришли к выводу рекомендовать комсомольцам эскадрильи избрать вас секретарём комсомольского бюро.
     — Меня? — переспросил Полуйко.
     — Да, да, вас, — подтвердил Макаренко.
     Полуйко пожал плечами:
     — Так меня же ещё никто не знает!.. Да и времени у меня не хватит этим заниматься. Во-первых, нужно войти в строй как лётчик и как инструктор. Во-вторых, не знаю людей. А в-третьих, секретарю нужно будет немало времени заниматься с комсомольцами по вечерам и в выходные, а у меня жена. Сына днями ожидаем.
     — Так уже и сына! — засмеялся Макаренко.
     — Помо-ожем, — протянул Короткий.
     — Ничего, вытянешь, — замполит посерьёзнел, — будем помогать. Ты же не один будешь — бюро подберём. Сумеешь организовать работу членов бюро — больше времени останется для личных дел.
     — Неужели же никого другого не найдёте, что сходу меня напрягаете, — с горечью в голосе проговорил Полуйко.
     — Так складывается, что и никого. На завтра планируется собрание. Не вздумай отказываться, — завершил разговор замполит.
     Единоглаcно Николая Полуйко избрали секретарём. Но не радовало его доверие комсомольцев. Может, в другое время и радовалось бы его самолюбие таким вниманием к его персоне, но не сейчас, когда он падал с ног от перегрузки.
     Весь март прошёл в интенсивных полётах. Летали на личное совершенствование по кругу, в зону на пилотаж, по приборам в закрытой кабине, на атаки воздушных целей, на воздушные бои, по маршрутам и выполняли групповые полёты. Всё это повторялось и в методических полётах в кабине инструктора.
     Состояние аэродрома позволило ещё со снежного покрова аэродрома начать полёты с курсантами. Началось выполнение вывозной программы. Инструктор в порядке очереди летал с каждым курсантом. Выполняли, как правило, пять полётов по кругу: выруливание для взлёта, взлёт, набор высоты 400 метров, полёт по прямоугольному маршруту, заход на посадку, выполнение расчета на посадку и посадку. Сначала инструктор показывал, как надо выполнять полёт, потом курсант повторял, а инструктор помогал ему выполнить всё правильно. Если у курсанта что-то выходило, то инструктор давал ему инициативу в выполнении, подсказывая или вмешиваясь в управление самолётом в случае значительного отклонения от заданного профиля полёта. Но то было только начало вывозной программы, первые шаги в овладении сложным искусством летания.
     Но вскоре и прекратили полёты через весеннюю распутицу.
     Немало времени у Николая отбирало и выполнение обязанностей секретаря комсомольского бюро. Там тоже львиная доля времени поглощалась всеобъемлющим монстром — бюрократизмом. Нужно было составлять планы, писать протоколы заседаний бюро и собраний, собирать членские взносы, готовить доклады на комсомольских собраниях и тому подобное. Помогать охочих было много, а выполнять нужно было самому.
     Комсомольцами были все лётчики и курсанты, которые ещё не успели вступить в партию. Почти все солдаты тоже были комсомольцами, ибо командиры и политработники настаивали на стопроцентном охвате военнослужащих членством в комсомоле. Основным мотивом такого стремления было иметь ещё один рычаг в руках командира в управлении подразделением — влияние комсомольской организации на воспитание молодых людей в духе верности идеям коммунистической партии, а значит, и на качество воинской дисциплины и успеваемости при выполнении планов учебно-боевой и политической подготовки военнослужащих.
     Тематика мероприятий планировалась, исходя из задач, которые стояли перед подразделением. На комсомольских собраниях рассматривались, например, такие вопросы: „Если тебе комсомолец имя, имя крепи делами своими”, „Комсомолец, служи Отчизне так, как завещал Великий Ленин”, „Задача комсомольца — летать без предпосылок к лётным происшествиям”, „Задача комсомольской организации в укреплении воинской дисциплины” и тому подобное.
     За нарушение воинских уставов, небрежное отношение к выполнению своих обязанностей комсомольцы привлекались к ответственности. Было за правило разбирать на заседании комсомольского бюро или собраниях курсанта или солдата, который провинился, доставалось и офицерам-комсомольцам. За грубые нарушения с комсомольца взыскивалось. Если не помогало, то нарушитель исключался из комсомола. Это отображалось на дальнейшей службе военнослужащего. Лётчика, как правило, отстраняли от лётной работы и переводили на наземную службу, если тяжёлое нарушение не требовало увольнения из Вооруженных Сил, курсант отчислялся от лётного обучения.
     В соответствии с документами ЦК КПСС, Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота командир руководил работой партийной и комсомольской организации. Поэтому неоднократно комэск майор Морозов вызывал к себе секретаря комсомольского бюро эскадрильи, давал ему трёпки за слабую работу комсомольской организации, ибо комсомольцы плохо заправляли кровати, тумбочки, ходили в самоволку и даже употребляли алкогольные напитки. Требовал усилить воспитательную работу с комсомольцами.
     Полуйко понимал, что он где-то что-то недоделывает, но у нарушителей есть и непосредственные командиры. Спорить он не хотел, но однажды всё-таки не выдержал и ответил, что он не освобожденный секретарь, а только по совместительству и за это не получает вознаграждения. Не ожидая от всегда послушного лейтенанта такой реакции, Морозов поиграл желваками и не нашёл, что ему ответить. На этом и закончилась воспитательная работа с комсомольским секретарём.
     На следующий день комэск опять пригласил Полуйко в кабинет и дал задание на конец недели подготовить ему доклад на собрании о воинской дисциплине, он выступит. О вчерашнем разговоре он так и не вспомнил. Похоже, понял, что перегнул.
     Не покидала Николая тревога и за Нину. Они не знали, когда именно придёт время. Боялись, что это случится тогда, когда Николая не будет дома, и некому будет ей помочь. Он и Марту Рудольфовну просил, чтоб она присмотрела за Ниной и своевременно пришла ей на помощь.
     Каждого дня, отправляясь на службу, Николай спрашивал:
     — Ну, как, Нина, себя чувствуешь?
     — Словно бы ничего, — отвечала Нина, но Николай видел в её глазах какую-то тревогу, что передавалась и ему.
     „Ничего” было и в тот день, 6 апреля 1954 года. Николай пошёл рано на полёты в первую смену. Летали, но все видели, что, по-видимому, это уже крайняя зимняя смена, ибо снег уже был ноздреват, и колёса проваливались в него, угрожая перекинуть самолёт на спину.
     После обеда был разбор полётов, предварительная подготовка на завтрашние полёты, и Николай вернулся домой поздно. Шёл быстро, как будто летел. Сердце его заныло, когда увидел на дверях своего „теремка” накинутую щеколду — нет дома. Ринулся к Марте Рудольфовны — может, там.
     — Она уже в роддоме, — сказала она.
     — Как? А кто же её отвёз? — взволнованно спросил Николай. Он знал, что роддом был ещё в старой части города и туда, по крайней мере, километров пять, а скорой помощи в городе нет.
     — Мы пешком ходили. Напрямик, через лес — я дорогу знаю. А то, как знать, ходит ли автобус, или нет. К автобусу тоже идти не близко, да и полно народа всегда в нём, а Нина спешила, — рассказывала Марта Рудольфовна. — Врачи сразу же её положили. А я одежду домой принесла.
     — Благодарю вас, Марта Рудольфовна. Я поехал.
     В роддоме Николаю сказали, что у них с Ниной уже имеется сын, что мама чувствует себя хорошо.
     Сын!.. Сколько они с Ниной перебрали имён, чтобы назвать своего первенца! „А как дочка будет?” — спрашивала Нина. „Нет, я знаю — будет только сынуля”, — отвечал Николай. „А всё же? — не отставала она. „Будет, что будет. А я думаю, что только сын”, — твердо говорил Николай. И вот теперь произошло!
     — Можно мне увидеть?
     — Не-ет, можете написать записку.
     — Я сейчас!
     Николай написал: „Родненькая моя, рад до умопомрачения. Поздравляю. Как себя чувствуешь? Целую тебя и нашего сынулю. Нет терпения увидеть. Что принести?”
     Сестра, которая была за квадратным окном в дверях, забрала записку и исчезла в глубине коридора. Николай ходил туда-сюда в небольшой прихожей, не в силах угомонить волнение. На скамье сидели ещё два мужчины и старая женщина с белым узелком, которые с заинтересованностью смотрели на нервозного молодого лейтенанта.
     Наконец, в окно продвинулась рука с бумажкой, и оттуда позвали:
     — Полуйко!
     Николай схватил бумагу и, забыв поблагодарить, начал читать: „Батяня! Чувствуем себя неплохо. Мне ничего не нужно. Купи корыто, в котором мы будем купать сыночка. Не вздумай обмывать. Но осторожно с плиткой — не сожги избу. Целуем, мы.”
     Назавтра полётов не было. В эскадрилье уже знали о значительном событии в жизни молодого лётчика. Все поздравляли. А штурман эскадрильи, майор Обиход, в которого было уже две дочери, и жена ходила беременной в третий раз, шутливо пробрюзжал:
     — Нужно же так! У всех сыновья и сыновья, а у меня сами дочери. Если и третья будет — отрублю.
     Николай попросил комэска отпустить его для работы по хозяйству. Возражений не было, и он побежал по магазинам. Купил корыто, убрал в помещении, нашёл приданое для сына, съездил в Новосибирск, где купил на базаре южных фруктов и цветы. Вечером был в роддоме и передал Нине всё с запиской.
     Через несколько дней привезли парня домой, и начались новые нелёгкие, но приятные заботы. Саша был крикливый. Ночью он спал плохо, родители по большей части носили его на руках и качали. Цинковое корыто, кроме своего основного назначения, служило ещё и кроватью для малыша. На ночь его ставили на табуретку возле кровати, а на день — на кровать, ибо пройти было негде. Электрическая лампочка горела всю ночь, так как боялись, чтобы к младенцу не залез таракан, полчища которых появлялись, едва лишь выключалось освещение. Да и к свету они впоследствии привыкли, и не один раз видели, как более смелый из них выскакивал из щели, быстро бежал по кромке корыта, останавливался, поводя своими усами-антеннами, и исчезал, если кто-то из внимательных родителей не успевал его пристукнуть. Иногда появлялись и мыши. Поэтому в порядке очереди кто-то из них не спал всю ночь.
     Хорошо, что в апреле почти не было полётов — эскадрилья летала всего один день, а наземную подготовку можно проводить, и не выспавшись.
     Как ни тяжело было, но счастье видеть маленькое продолжение твоего рода затьмаривало все неудобства, а молодые лета амортизировали любые перегрузки.
     Ночь на 14 апреля 1954 году оказалась безоблачной. Звёздная вселенная открылась Земле своим холодным дыханием, сковывая морозом уже размяклый снег и зеркальца талой воды. Утром под ногами, обутыми в унты, бодро хрустел снег, давая надежду на полёты. Николай шёл на стоянку самолётов, посматривая на голубое небо. Ему запланировали проверку его техники пилотирования в зоне с заместителем командира полка по лётной подготовке подполковником Драганом. Не могли выпустить самостоятельно в полёт без проверки лейтенанта, который пережил эмоциональный стресс от рождения сына и хлопот, связанных с сопровождением первых дней его жизни.
     Задание в зоне было стандартным: горизонтальная восьмерка, левый штопор — правый боевой разворот, правый штопор — левый боевой разворот, пикирование — горка, два комплекса в обе стороны: переворот — петля — поворот на горке — полупетля, пикирование, скольжение.      Настроение у лейтенанта было прекрасное, в морозном воздухе двигатель работал на славу, винт весело звенел, рассекая тугой воздух. Все фигуры пилотажа, маневры, взлёт и посадка выполнены идеально чисто, почти без отклонений. Контролирующий после заруливания поставил отличную оценку и допустил к дальнейшим тренировочным полётам.
Второй полёт Николай выполнил как контрольный с командиром звена капитаном Буйволовым на групповую слётанность и боевые порядки в составе пары, атаки воздушной цели. Третий полёт выполнил тренировочный самостоятельно в составе пары на маневрирование в боевых порядках и атаки воздушной цели.
     В двенадцать часов полёты были закрыты. Тёплые лучи солнца разрушали снежный покров аэродрома. Колёса шасси самолётов стали проваливаться — летать становилось опасно, и командир полка закрыл их. Это был крайний день полётов на снежную полосу. Полёты закрыты до высыхания грунта аэродрома. Лётчики сели за теоретическую и наземную подготовку с курсантами. Инженерно-технический состав вместе с теоретическими занятиями готовил авиационную технику к полётам, выполнял регламентные работы. Весь другой личный состав полка тоже готовился к напряжённой летней поре курсантских полётов.
     В эти дни лётный состав привлекался также и к несению службы суточного наряда. Николай удивился, когда утром он пришёл в столовую, к нему подошёл командир звена и сказал:
     — Быстренько беги в казарму, получи пистолет у старшины. На, возьми мою кобуру, я её для тебя захватил, чтобы ты не бежал домой. Сразу же иди в кабинет командира полка и доложишь, что ты дежурный по полку.
     — Мгу?.. — начал было Николай.
     — Никаких „мгу”. Дежурным вчера заступил лейтенант Подшивалов, а сегодня его не могут найти. Скажешь командиру полка, что тебя назначили вместо него. Потом позавтракаешь и получишь пароль у коменданта после доклада командиру полка. Давай!
     Николай пустился в казарму. Хорошо, что все в военном городке было рядом. Получил пистолет, две обоймы патронов, одну зарядил, другую положил в кобуру. В штабе полка постучал в кабинет командира полка. По его разрешению переступил порог и остановился в уже знакомом кабинете. Командир полка подполковник Савельев Иван Григорьевич, который сидел за столом, поднял на лейтенанта тяжёлый взгляд.
     — Товарищ подполковник! — громко представился Николай. — Дежурный по полку лейтенант Полуйко по вашему приказанию прибыл!
     Минуту подполковник не сводил с лейтенанта глаз, потом медленно с металлом в голосе спросил:
     — Почему не встретил и не доложил перед штабом? Где твоя повязка дежурного по полку?
     По Инструкции дежурному по полку он обязан утром встретить командира полка и доложить о состоянии полка и происшествиях, которые случились за время его дежурства.
     — Меня только что назначили. А повязка у лейтенанта Подшивалова. Он заступал.
     — А где же он есть? Почему не докладывают? — подполковник снял телефонную трубку и прогудел в неё: — Золото, свяжи меня с начальником штаба. Ружевский, что за бордель творится у нас с дежурными по полку? Морозов уже дважды подсунул нам этого недоделанного лейтенанта Подшивалова. Сегодня ночью где-то исчез. Утром другого лейтенанта прислали вместо исчезнувшего. Разберись и сегодня на совещании доложишь мероприятия, которые нужно употребить. Иначе нам эти лейтенанты дадут.
     Николай стоял, ожидая указаний от командира. Савельев повернулся к Николаю и уже спокойным и, как ему показалось, доброжелательным и каким-то уставшим голосом сказал:
     — Зайдёшь к начальнику штаба, он тебя проинструктирует и заступай дежурить. А как Подшивалов появится, тяни его ко мне. Иди.
     — Есть! — ответил лейтенант, поднеся руку к шапке, повернулся и вышел из кабинета.
     Начальник штаба пригласил лейтенанта сесть, спросил об обязанностях дежурного по полку, ещё раз напомнил, что нужно сделать во время, оставшееся до смены дежурных, и отпустил.
     Николай сходил к коменданту, взял новый пароль, зашёл к начальнику караула заменить пароль и пришёл в комнату дежурного по полку, которая была при штабе. У посыльного узнал, какие поступали звонки и команды. Всё было в порядке.
     Немного отдохнув, Николай вышел на крыльцо покурить. Вскоре он увидел между деревьями офицера, который стоял, словно, прячась от кого-то, и пошёл к нему. Сомнения не было — то был Подшивалов. Он стоял с опущенными руками, какой-то бледный, беспомощный.
     — Я что?.. Погорел?.. — увидев Николая, тихо проговорил Подшивалов.
     — Что случилось? Где ты был?
     — Знаешь, не разбудила, падаль. Я же её просил. А она, видишь, пожалела.
     — Послушай. Серёжа. Что же ты так себя ведёшь? Ты же не только себя позоришь, но и всех нас подводишь. Эскадрилья вкалывает, люди стараются, а ты…
     — Да я ж говорю, что не разбудила, гадина. Я бы не сгорел.
     — Ну, вот что. Тебя вызывает командир полка. Он приказал привести к нему, как только появишься.
     — А можно — я сейчас не пойду, а немного похожу, чтобы больше выветрилось. Я же выпил.
     — Нет, пойдём сейчас. Тебя уже разыскивают. Ты хочешь обвинения в дезертирстве с оружием? Не советую избегать.
     — Ладно, пошли, — нехотя согласился Сергей Подшивалов. — Ох, и влип же я!
     Зашли в кабинет командира полка. Тот минуты две в упор смотрел на Подшивалова своими немигающими глазами. От его взгляда даже Николай покоробился.
     — Оружие на стол! — прозвучал его густой бас.
     Подшивалов закачался и брякнулся на пол. Николай не успел его подхватить. Он нагнулся, вытянул из кобуры несчастного пистолет, положил его на стол и опять нагнулся над Сергеем, не зная, что с ним делать.
     — Врача!
     Николай ринулся в санчасть, которая располагалась рядом со штабом. Майор Дырин, старший врач полка, крикнул сестре взять сумку и бежать за ним и поспешил к штабу. Когда они зашли в кабинет, Сергей уже очнулся и сидел на стуле, уронив голову.
     — Заберите его в санчасть, внимательно проверьте. Приведите в нормальный вид. Разбираться будем потом, — дал распоряжение командир полка.
     Поведением лейтенанта Сергея Подшивалова были возмущены все офицеры полка, особенно первой эскадрильи. Он приехал осенью по окончании училища на должность лётчика-инструктора. Его встретили, как встречали каждого вновь прибывшего. Разместили в общежитии, заставили выучить необходимые документы, сдать экзамены и зачёты на допуск к полётам. Надеялись, что он быстро войдет к строю и начнёт учить курсантов, потому что инструкторов не хватало.
     Но Подшивалов оказался слабовольным, исключительно безответственным и беззаботным офицером, абсолютно не способным к самостоятельной жизни. Удивлялись, как он мог окончить училище. По-видимому, когда он был под постоянным контролем командиров и инструкторов, когда они водили его за руку, то он и делал так, как говорили, а стало необходимым всё делать самостоятельно, то он не был способным принимать жизненные решения. Легко поддавался на влияние, и легко терял самообладание.
     На полёты он так и не попал, ибо не мог сдать необходимые зачёты. Ничего серьезного поручить ему было невозможно, потому что непонятно, как он будет действовать. Служебные наряды он нёс, как вздумается. Адекватно не оценивал обстановку, не мог спрогнозировать последствия своих действий. Чего стоила командирам его выходка открыть пальбу из пистолета на крыльце городского избирательного участка в день выборов во время выполнения обязанностей патруля. Просто так, пощеголять. Стрелял вверх. Беседы с командирами, другими офицерами, а также разборы его поведения на собраниях офицеров, комсомольских собраниях и заседаниях комсомольских бюро эскадрильи и полка положительных результатов не имели. Сергей щедро давал обещания, но здесь же их и забывал.
     Он не мог дать рады своему денежному содержанию. Получив получку, ехал в Новосибирск, в ресторане садился за свободный столик, заказывал всё, что есть в меню, и выходил из него без копейки в кармане, часто и не без помощи военной комендатуры. Опять попрошайничал у товарищей на неотложные потребности до очередной получки.
     Сергей полностью терял здравый рассудок, когда встречался с девицами. Он влюблялся в любую женщину, которая попадалась ему на пути, пока не прибрала его к рукам буфетчица с вокзала Соня, старшая его лет на десять. Вскоре после случая с дежурством, когда Сергея уволили из рядов Вооруженных Сил СССР, она повезла его в хорошо ей знакомый Магадан, где пристроила летать в гражданскую авиацию на АН-2. Но были слухи, что его и там выгнали за какую-то вину. 
     Однажды утром, в дежурство возле корыта Нины, она увидела, что на полу появилась вода. Проснулся и Николай, услышав, как забулькала вода где-то под полом. По-видимому, прорвалась в подвал.
     Быстро оделся. Натянув сапоги и ступивши в воду, где плавали какие-то вещи, Николай открыл дверь. На улице было уже видно. Везде плескалась тёмная вода. Кирилл Гавриилович прилаживал от окна избы до сарая доски. Вода доходила до колен его высоких рыбацких сапог. По улице плавали на лодках люди.
     Николай позвал мужика с лодкой, приказал Нине не слезать с кровати, пока он не вернётся, и переправился на безводное место. Оглянувшись, он увидел, что наводнение заливает большинство домов их улицы, и поспешил в расположение воинской части.
     Было Первое мая 1954 года.
     Николай в третий раз по приезде в Бердск увидел командира полка. Он стоял возле штаба в окружении других офицеров. В праздник в это раннее время они очутились в части потому, что едва лишь отправили на машинах парадную колонну, которая должна была принять участие в параде войск Западно-Сибирского военного округа в честь праздника Дня международной солидарности трудящихся в Новосибирске. 
    — Товарищ подполковник, лейтенант Полуйко, разрешите обратиться? — строевым шагом подошёл Николай к командиру.
     Командир, подполковник Савельев, искоса глянул на лейтенанта. На его губах ещё играла улыбка — что-то весёлое, по-видимому, рассказывал он офицерам.
     — Обращайтесь.
     — Я прошу помощи, — начал лейтенант. — Талая вода затопила дом. Жена сидит с ребенком на кровати, ибо в комнате уже вода. Мне деться некуда. Помогите.
     — Как же ты сухим-то выбрался? — подозрительно спросил замполит полка подполковник Чуксин, однофамилец прежнего Николаевого командира полка.
     — На лодке. Там людей спасают, — уже глухим, упавшим голосом проговорил лейтенант.
     — Чего ты здесь нам в праздник вводные подсовываешь? — или неудовлетворённо, или шутливо спросил командир полка. — А ну, Батурин, пойди глянь, чего там лейтенант испугался, — обратился он к секретарю партийного комитета полка, низенького ростом, подвижного капитана и повернулся, чтобы продолжить прерванный разговор.
     „Недаром говорят: кому нужно чужое горе?” — подумал Николай и представил себе, как Нина сидит с сыном и с ужасом смотрит на прибывающую воду.
     Капитан шёл за Николаем семенящими шагами и всё повторял:
     — Не может быть. Неужели затопило?
     Подошли к краю разлитой воды, покрывающей большую площадь. Николай показал на избу, где он оставил Нину. По уровню наводнения отметил, что вода прибыла, но не должна ещё дойти до постели. Количество лодок увеличилось, работали и трактора, которые тянули за собой телеги, на которых сидели люди с узлами. Капитан поцмокал языком:
     — Ты смотри-и! И в самом деле потоп.
     Быстро вернулись в часть. Парторг исчез в кабинете командира полка. Николай ожидал возле дежурного по части, старшего лейтенанта Гретченко — инструктора третьего звена их эскадрильи, рассказывая ему о своих мытарствах.
     Вскоре капитан вышел.
     — Пойдём со мной. Я покажу, куда тебе перебираться.
     Они подошли к курсантской столовой с торцевой стороны и поднялись на невысокое крыльцо. В небольшом коридоре было пять дверей. Возле четырёх стояли ведра, коробки, санки, сапоги, керогазы и другое. Пятая дверь, находились возле фанерной перегородки, за которой слышались голоса принимающих пищу курсантов, были обиты жестью. Посредине вырезанное квадратное окно, которое было закрыто.
     — Здесь когда-то была касса финансовой части, — сказал капитан, вставляя ключ в замочную скважину.
     Комната небольшая, где-то до шести квадратных метров. Слева стояла солдатская кровать с металлической сеткой, в углу у окна, затянутого решёткой, тумбочка.
     — Жить можно. Перебьётесь кой как. Здесь хоть сухо, — сказал Батурин. — Здесь жил старший лейтенант Костяной, инструктор вашей эскадрильи. Он недавно перешел в общежитие.
     Степана Костяного Николай знал хорошо. Товарищеский, дружелюбный, вежливый, опытный инструктор третьего звена был душой коллектива. В эскадрилье его все любили за неприкосновенную простоту, хрустальную честность, открытость, влюблённость в авиацию, музыку, живопись, театр. В отличие от своих товарищей-лётчиков, которые свободное время нередко теряли не без того, чтобы посидеть в ресторане или расписать преферанс, Степан не пропустил ни одного представления или концерта в Новосибирском театре. Он знал всех артистов, пожаловавших на сибирские подмостки. Лётчики удивлялись, когда он успевал заполнять лётную документацию, писать картины, составлять стихотворения и даже музыку.
     Потом Степан скажет Николаю:
     — Гордись, Коля, — ты живёшь в сейфе. А в сейф прячут всё ценное. Подумай над этим.
     Но в то время Николаю было не до мыслей о философии жизни — нужно быстрее действовать, ибо сердце выскакивало из груди, когда он думал о своих родных. Радовался только, что нашлось жильё.
     Взяв у капитана ключ от нового жилья, и поблагодарив за помощь, Николай побежал домой, ещё не зная, как он будет перебираться. Но по улице, залитой водой, ездили спасатели тракторами с прицепленными к ним телегами, которые вывозили людей и вещи из зоны затопления на сухое место. Одного из них Николай и нанял, договорившись, чтоб отвёз его к самому военному городку.
     Добравшись к сараю на лодке, Николай вступил в воду, которая уже поднялась в сарае так, едва не заливалась за голенища сапог. Нина сидела на кровати, прижимая к себе крошечного Сашу.
     Перенесши их к лодке и второпях собрав небогатое сокровище, лейтенант, конечно, в форме, ехал на телеге, прицепленной к трактору, сидя на одном из фанерных ящиков, в котором был свален домашний скарб. На руках он держал своего наследника, который недовольно ворочался в пакете, завёрнутом в одеяльце, по-видимому, не единожды смочив его за это суетное время. Оно бы ещё ничего, но было не очень удобно чувствовать себя на телеге, бросаемой из стороны в сторону на выбоинах, которыми направлялся напрямик к военному городку трактор. Казалось, что весь город смотрит на лейтенанта, лётчика, насмехаясь над ним. Поэтому с досадой лейтенант смотрел на трактор и тракториста, считал, что он едет слишком медленно, и не мог дождаться, когда окончится это неприличное путешествие.
     Наконец, трактор въехал через военные врата и остановился перед подъездом долгожданного дома, в котором размещалась такая желанная их квартира.
     Будущие соседи высыпали из подъезда, и не успели Николай с Ниной слезть с телеги, как дружественно разобрали их вещи и унесли в комнату. Все сочувствовали приезжим, предлагали помощь. Быстро всё расставили, прислонили, куда только могли. Перепеленали в сухое отпрыска, который после неудобств с переездом, накушавшись, быстро заснул. Один из соседей, капитан Василий Горюн, уже не молодой адъютант второй эскадрильи, потянул прибывших в свою комнату и, несмотря на возражения, усадил их за стол обедать, что было очень кстати, ибо они ещё и не завтракали.
     Бутылка водки, с кем-то данным названием „сучок”, которая появилась на столе, сняла нервное напряжение тяжёлого дня. Новые знакомые рассказали о своём житие-бытие и стали друзьями. Поговаривают, что эту водку производят из спирта, полученного путем перегонки древесины. Якобы изобретатель, который придумал этот процесс, получил Ленинскую премию за своё изобретение, ибо принёс большую прибыль государству. Так оно или нет, но название этому напитку дано очень метко. Ещё только подносишь ко рту этот напиток, как желудок мгновенно сокращается и выталкивает в рот всё, что в нём есть. Но нужно глотать, ибо тост был за здоровье всех. Задержав дыхание, вслед напитку быстренько засовываешь в рот кислый огурец и, почти не жуя, проглатываешь. Желудок на некоторое время успокаивается, но впоследствии он протестует своей згагой.
     Как бы то не было, но супруги чувствовали себя очень счастливыми в тесной комнатке, невзирая на то, что из-за тонкой перегородки неслись шум и гам, когда курсанты приходили в столовую. Это же происходило всего три раза в день. Зато было сухо, тепло, и есть с кем Нине поговорить. Соседи были однополчанами, единомышленниками и одной с ними судьбы.
     Авиационный полк состоял из пяти авиационных эскадрилий. В зимний период все они находились на базовом аэродроме „Бердск” и только с началом летнего периода обучения рассредоточивались на лагерные аэродромы. На базовом аэродроме оставались две эскадрильи, а другие выходили в лагеря. Этим летом эскадрилья майора Василия Морозова оставалась работать на месте.
     Аэродром находился на самом высоком месте округи. Его быстро подсушили ветер и солнце, и он был готов к полётам, хотя в населённом пункте ещё стояла талая вода, а в лесу лежал снег. Поэтому сразу после майских праздников начали полёты с курсантами. Закрутилась круговерть полётов на всё лето, до самой глубокой осени.
     Есть всё-таки дух соревнования среди инструкторов за лучшее выполнение задания по подготовке курсантов, хотя это дело и деликатное, ибо может спровоцировать выпуск в полёт неподготовленного курсанта, и как следствие, может произойти несчастье. Поэтому контроль за качеством подготовки перед выпуском в первый самостоятельный полёт многоступенчатый — проверяют, кроме инструктора, командир звена, потом командир эскадрильи, а первых — и командир полка или его заместители. И каждый из них не передаст на проверку старшему начальнику или не выпустит в самостоятельный полёт, если курсант не готов. Престижно выпустить самостоятельно первым в эскадрилье, научить всех курсантов группы, никого не отчислив, пройти всю лётную программу без грубых предпосылок к лётным происшествиям. Но это удаётся далеко не всем.
     В эскадрилье были инструкторы — мастера своего дела, которые имели высокий авторитет и среди лётчиков, и среди курсантов. Казалось, что сам авторитет психологически влияет на курсантов, и они успешно летают.
     С Николаем в одном звене, которым командовал капитан Александр Буйволов, служили инструкторами старшие лейтенанты Николай Гурьев и Лев Максимов. Оба имели немалый опыт подготовки курсантов, хорошую воздушную выучку и учили уверенно. Соревноваться Николаю с ними было не по силам.
     Из семи доставшихся Николаю курсантов шестеро летали самостоятельно. Кое-кто заканчивал программу полётов по кругу и готовился осваивать пилотаж в зоне. Но с одним ничего не выходило, было видно, что его нужно отчислять от дальнейшего обучения. Курсант Вальянов не мог избавиться от психического напряжения в полёте. Поэтому он не мог достичь постоянства в пилотировании, полёты выполнял неровно: раз выполнит посадку нормально, в другой раз — как будто первый раз сел в самолёт и такое может допустить отклонение, что, если бы не было в задней кабине инструктора, то дело закончилось бы бедой. Выпускать самостоятельно опасно. Тот же престиж и не давал молодому инструктору смириться с тем, что он не может научить курсанта летать. Он подолгу с ним занимался на миниатюр-старте, в кабине самолёта, рассказывал, показывал, возил в полётах. Даже, когда курсант выбрал максимальную норму вывозных полётов, записывал его полёты на свою личную тренировку, но ничто не выходило. Навыки управления самолётом не прививались. Особенно не выходила посадка: то высоко выравнивал самолёт — и он свысока, как ворона, плюхался на землю, то не выравнивал совсем — и инструктор выхватывал самолёт возле самой земли.
     Командир звена не выдержал и, понаблюдав за их полётами, сказал на разборе:
     — Хватит уже тебе с ним возиться. Упустишь других. Чтобы больше его не планировал. Завтра я с ним слетаю и отдам комэске на отчисление.
     К сожалению, на этом и закончились полёты Вальянова. Он поехал домой, дослужив срок срочной службы солдатом. Значит, не судилось. Но инструктора ещё долго мучила совесть, что он не нашёл методического ключика к способностям курсанта и не научил его летать. Все другие шесть курсантов успешно закончили программу и были переведены на обучение на боевой самолёт МиГ-15.
     Поднимаясь в воздух каждый лётный день, Николай видел гигантское строительство дамбы, которая должна была перекрыть могучее течение одной из водных артерий Сибири — Оби. Именно там, за рекою Обь, размещались три из пяти пилотажных зон аэродрома Бердск, в которых учились курсанты пилотажу, а также выполняли личную тренировку лётчики. Больше всего Полуйко доставалась зона пилотажа, центр которой приходился на строящуюся дамбу. Выполняя пилотаж в зоне, он видел, как сновала внизу строительная техника, копошились люди, как росло строение дамбы. Во время снижения по полётному заданию в зоне до высоты 500-700 метров картина строительства становилась яснее, было видно, как люди поднимали лицо навстречу самолёту, наблюдали за его полётом. Ощущение своей значимости побуждало лётчика показать что-то таковое необычное, поражающее всех, кто его видел. Выполняя переворот или нисходящую часть петли Нестерова, лётчик умышленно затягивал пикирование, чтобы пройти как можно ниже и на большей скорости, а когда самолёт проносился над головами зрителей, он подвигал рычаг управления двигателем вперед до упора, от чего винт звенел на высокой ноте, и энергично переводил самолёт на горку. Тело наливалось весом от перегрузки, из консолей крыла срывались белые струи. Достигнув угла горки в 60 градусов, лётчик закручивал двойную бочку, ввинчиваясь в тугой воздух. Скорость стремительно падала, и лётчик едва успевал положить самолёт на крыло, орудуя педалями и ручкой управления, предотвращая штопор. Явно не хватало мощности двигателя. Ла-9 был мощнее больше чем в два раза. Но и этот самолёт давал ощущение радости от полёта, гордости за лётную профессию.
     Очередной раз Полуйко вылетел в зону над дамбой на пилотаж. Был прекрасный ясный, безоблачный, с хорошей видимостью день. Лётчик набирал высоту, душа пела, переполненная молодостью, ничто не могло испортить хорошего настроения. Высота 2500 метров. Лётчик внимательно выписывал фигуры пилотажа, добиваясь чистоты пилотирования, выдерживая заданные параметры полёта. Выполнив задание, начал снижаться спиралью. Только здесь лётчик обратил внимание, что на дамбе полно народа. Как будто рой пчёл примостился на дамбе и сбоку неё. Ему впервые пришлось видеть здесь столько людей. Красные стяги и транспаранты изобиловали в толпе. И сразу же возникла мысль — загнуть крючок над собранием. Пришло решение мгновенно — зайти издалека на малой высоте, пройти над головами и выполнить каскад фигур. Развернул самолёт в сторону Новосибирска, отошёл десятка на два километров и развернулся в сторону дамбы. Снизился до высоты 15-20 метров над поверхностью воды и понёсся на дамбу на полном газу, тешась предстоящим эффектом. Но внезапно его будто пронизало током от нехорошего предчувствия, и внутренний голос приказал: „Остановись!!! Нельзя!!!”. Рука сама потянула ручку на себя и самолёт быстро полез вверх. По спине катились капли холодного пота. На высоте метров 500 лётчик пролетел немного в стороне от дамбы, и рассмотрел живописную картину митинга. Перед толпой алела трибуна, за которой стоял рядок, похоже, руководителей. Перед бурлящим проливом стоял ряд больших самосвалов, заполненных бетонными блоками и камнями.
     На земле Николай спросил командира звена:
     — Что там на дамбе происходит? Народу — тьма.
     — А ты что, не слышал? Перекрывают Обь. Там всё руководство области, из Москвы сам глава правительства приехал. Проводится митинг. Ты, случайно, там не нашкодил?
     — Да нет.
     — Гляди, а то пощады не будет.
Скорее всего, закроют нам эту зону. А жалко, хорошая зона, добрый ориентир.
     „Благодарю тебя, мой Ангел-хранитель, что ты уберёг меня от самоуничтожающего шага”, — сказал себе Николай и поплёлся на заправочную. Не тяжело было представить, какие были бы для него последствия, если бы он своим лихачеством сорвал такое важное государственное мероприятие.

.

     Закончился учебный год. Подбили итоги. Эскадрилью объявили передовой, большинство инструкторов — отличниками учебно-боевой и политической подготовки, в том числе и лейтенанта Полуйко. Наступила пора отпусков. Всегда эта пора в училище приходится на зиму. Николай не отважился ехать с малым Сашком, который часто болел, в дальний путь, хотя уже и соскучился по своими родителями, по родному краю. Занялся домашними заботами. Наконец, он даст возможность Нине немного отдохнуть. Да и по хозяйству нужно что-то сделать, ибо именно недавно он получил-таки комнату в настоящем двухэтажном деревянном доме на четыре квартиры. Каждая квартира на три комнаты, но и кухня была приспособлена для жилья, поэтому в доме жило шестнадцать семей, в основном лётчиков. Не беда, что в комнате была печка, которая топилась углём, что стены дома осели и деревянный пол в комнате имел наклон в сторону окна, что нужно было носить воду из колодца и держать её в ведре на все случаи жизни, что удобства на улице. Главное — была своя квартира на втором этаже. Этот дом острые на язык лётчики прозвали „мраморным” за то, что он был поштукатурен и изредка его белили извёсткой, в отличие от другого, деревянного барака, который называли ещё экзотичнее — „Клошмерли”, по названию популярной в те времена французской кинокомедии, которая шла на экранах, „Скандал в Клошмерли”.

Полуйко с сыном Сашей у «мраморного» дома. 1954 год.
.

     Соседями у Полуйко были семьи лётчиков-инструкторов из его эскадрильи: капитан Вениамин Попов с женой Тамарой, старший лейтенант Альберт Типечин с женой Алой.
     В „Клошмерли” имела комнату семья командира второго звена Ивана Корниенка с женой Екатериной. Так случилось, что у Полуйко с Корниенко завязалась дружба. Их сын Юра был старший Саши на несколько месяцев, и Нина с Катей часто гуляли со своими детьми, рассказывали друг другу о своей жизни, об Украине и обо всём том, о чём могут говорить только женщины. Собирались семьями в выходные дни и по праздникам у кого-нибудь отдохнуть за столом, сыграть в шахматы, перекинуться картами, послушать музыку и тому подобное. 
     Нина имела неплохие отношения с женой старшины сверхсрочной службы Кадочникова, которые жилы на первом этаже в одном с ними доме. Люда, старшая дочка Кадочниковых, двенадцати лет, в свободное от школы время приходила к Полуйко позабавиться с Сашком. Она оставалась с ним и вечером, когда Николай с Ниной отваживались пойти в кино. Не часто это было, но на всю жизнь они запомнили фильм, который шёл в городском кинотеатре, „Хиросима”. Было тяжело смотреть на то, что делалось на экране, когда из американского самолёта В-29 на город была сброшена атомная бомба. Город был снесён с лица земли, сотни тысяч мирных людей погибло, а ещё больше получили тяжёлые ранения, ожоги, радиоактивное заражение. Спокойно на всё это смотреть было невозможно. Николай и Нина знали, о том, что два города в Японии были поражены атомными бомбами, но увиденное их очень поразило. Нина плакала, уцепившись рукой за руку Николая, который тоже глотал слезы. Нина пыталась выйти, но Николай её удерживал:
     — Посиди, дорогая, это нужно видеть, — уговаривал он её, хоть и сам чувствовал себя нехорошо. 
     Следующий год повторился в том же рабочем ритме, как и предыдущий.
     Приехали в эскадрилью и очередные курсанты, распределили их по звеньям и лётным группам. По-видимому, командиры учли нагрузку Николая общественной работой, что дали ему аж девять курсантов. Воспринял он это спокойно, но в душе всё же неприятно заныло. Успокоил себя тем, что подумал: может, не будут рекомендовать на отчетно-выборном собрании на этот год. Да и у других инструкторов, кроме тех, кто первый год учит курсантов, тоже по девять человек.
     Количество курсантов у одного инструктора, которые учатся одновременно, не может быть безграничным. И дело не только в том, что для сохранения качества обучения нужно оптимизировать нагрузку на инструктора. За лётную смену в 6 часов, а это время устанавливается нормативными документами, в период вывозной программы инструктор на переходном самолёте может выполнить 25-30 полётов по кругу, если они выполняются с конвейера, а если с заруливанием после каждого полёта, то и того меньше. В таком случае за лётную смену не каждому курсанту можно дать оптимальное количество полётов, вывозная программа растягивается, навыки в пилотировании закрепляются слабо, качество обучения ухудшается. Оптимальное число курсантов на самолёте Як-11 составляло 5-6 человек.
     Но об этом можно только думать и говорить на методических совещаниях, а приказы командиров не обсуждаются. Поэтому Николай, впервые встречаясь с курсантами закреплённой за ним лётной группы, не высказал сожаления, а тем более сомнения в том, что он не сможет всех научить. Напротив, он оптимистично отнёсся к разговору с курсантами, высказавши уверенность, что все они освоят переходный самолёт, а дальше и реактивный, если будут серьезно относиться к подготовке к полётам и выполнять его установки.
     В целом инструктор был доволен курсантами лётной группы. На первый взгляд, ребята серьезные, все имеют возраст за двадцать лет. Старшина лётной группы Евгений Жуков — 24 года, ровесник инструктора, курсанты Валентин Денисов и Владимир Устюгов — 23 года, Владимир Аксютенко, Валентин Гончаров и Арнольд Фирсов — 22 года, Леонид Кривушин — 21 год, Владимир Алферов и Александр Марков — 20 лет. Все они успешно завершили обучение в школе первоначального лётного обучения на самолёте Як-18, все выражают желание учиться дальше, стать лётчиками-истребителями.
     Лейтенанту Полуйко из первой встречи понравился старшина лётной группы младший сержант Жуков — серьезный, рассудительный, энергичный. Умные спокойные глаза. Чувствуется открытость, уверенность в себе. Родители — крестьяне. Закончил 10 классов и медицинский техникум. Имеет медаль „За честный труд в Великой Отечественной войне”.
     Неплохое впечатление осталось у инструктора от первой встречи и с курсантами Алфёровым, Аксютенком, Устюговым, Гончаровим. Взял на узелок себе лейтенант курсанта Маркова, который всё время крутился на месте, не мог спокойно усидеть, рыскал глазами по помещению, не мог ни на чём сосредоточиться. Курсант Фирсов слишком многословный, разговорчивый, слишком свой, пытается понравиться. Курсант Денисов всё время изучающее смотрел из-подо лба на инструктора, отвечал на вопросы односложно, нехотя. Чем-то он напомнил Николаю курсанта Новикова с Поздеевки. Нужно глубже изучить этих курсантов.
     Полуйко внимательнее познакомился с личными делами курсантов.
     В характеристике теоретического батальона школы первоначального лётного обучения Марков характеризуется как „слабо дисциплинирован, невыдержанный, допускает случаи пререкания с младшими командирами. На замечания командиров реагирует вяло, требует контроля. В работе мало усидчив и не постоянный. В общественной жизни участия не берёт”. Предыдущий инструктор добавляет: „В жизни вялый, любит оправдываться, когда ему делают замечания старшие.”
     Фирсову отмечается в характеристике школы первоначального обучения, что он „физический труд не любит, любит поговорить со старшими, задавака. Лишней нагрузки не выдерживает. После трёх-четырёх полётов жалуется, что болит голова. Рассеян, невнимательный”. Николай обратил внимание, что курсант из семьи медицинских работников: отец был военным фельдшером — капитан медицинской службы, мать — аптекарь.
     Характеристика Денисова нейтральная — ни хорошего, ни плохого. Происхождение — из военных. Отец — полковник Советской Армии.
     Потом Полуйко поговорил отдельно с каждым курсантом. Нужно было наметить стратегию обучения и воспитания, исходя из индивидуальных качеств курсанта.
     Вскоре в эскадрилье состоялось отчетно-выборное собрание первичной комсомольской организации эскадрильи. На собрании присутствовали командир эскадрильи майор Морозов, заместитель командира эскадрильи по политической части майор Макаренко, секретарь партийного бюро эскадрильи капитан Короткий, секретарь комсомольского комитета полка старший лейтенант Зимин. Секретарь комсомольского бюро Николай Полуйко сделал отчётный доклад. Начались дебаты. Выступали командиры, комсомольцы, обычно, заблаговременно подготовлены, чтобы была активность. Командир эскадрильи в основном критиковал воинскую дисциплину и внутренний порядок. С лётной подготовкой, Слава богу, всё было в порядке. Признали работу бюро удовлетворительной. И, наконец, приступили к выдвижению кандидатур в новое бюро. Поднялся комэск и внёс кандидатуру в список для голосования лейтенанта Полуйко. Таким образом, на повторный срок попал и Полуйко. Но он и не противился. Смирился с судьбой. Втянулся в работу. В состав бюро вошёл и курсант Алфёров. Будет легче, когда один из членов бюро будет под рукой.

Заседание комсомольского бюро эскадрильи

.

     В начале мая эскадрилья временно, на летний период, перебазировалась на аэродром „Коченёво”, который располагался на околице одноименной железнодорожной станции Транссибирской магистрали к западу от Новосибирска.
     Аэродром грунтовый, был запасным для Сибирского военного авиационного училища лётчиков. На нём не базировалась ни одна авиационная часть, поэтому всё необходимое для организации и проведения полётов, материального обеспечения везли с собой наземным эшелоном, для которого выделялся железнодорожный состав. Самолёты перегоняли лётчики эскадрильи.
     Перелетев на этот аэродром, Николай выбрал свободную минуту и пошёл искать квартиру, чтобы поселиться семьёй на период полётов. Ступив в село, неподалеку от аэродрома он увидел небольшую аккуратную избушку с убранным двором, огороженным низеньким штакетником. Решил зайти и спросить. На его вызов вышла пожилая женщина. Узнав, что его интересует, она радушно пригласила в избу:
     — Заходите, пожалуйста. Вот в этой комнате вы можете разместиться, — показала хозяйка на небольшую убранную комнату. — Чувствуйте себя, как дома. Я живу одна. Дети повырастали и разъехались. Муж умер. Работаю учительницей в средней школе, веду русский язык и литературу. Можете пользоваться моей библиотекой. Пусть жена не везёт посуды, у меня её достаточно. Плата символическая. Пускаю на квартиру не ради денег, а надеюсь на то, что мне с вами веселее будет. Скучаю по детям.
     Николай был доволен найденным жильём: и рядом с аэродромом, и нормальные условия, и доброжелательная хозяйка. Был доволен Николай та его жена Нина ещё и тем, что решение выехать семьей на лагерный аэродром принял и командир второго звена Иван Корниенко, будет с кем Нине дружить. Почти все выходные та праздники они проводили вместе. Катя, жена Ивана, была весёлой, общительной женщиной, и Нина рада была, что с ней будет там и её подруга.
     Но для отдыха времени было мало. Полёты, полёты — почти каждый день. Самолёт, на котором летал Николай с лётной группой, приносил ему много неприятных минут. Двигатель был слабеньким, и с началом жаркой погоды в условиях повреждения травяного покрова аэродрома он едва взлетал на границе аэродрома. Во время взлёта, после выведения максимального наддува двигателя самолёт как-то нехотя трогался с места, покачиваясь на неровностях с боку на бок, бежал по аэродрому, медленно набирая скорость, необходимую для отрыва самолёта от земли. Настолько медленно, что, казалось, он никогда не взлетит. Терпения не хватало, и Николай на грани возможного едва заметным движением ручки на себя подрывал самолёт, почти достигнув дороги, которая шла границей аэродрома. Самолёт отрывался от земли, но скорость не обеспечивала нормальный разгон, и самолёт, покачиваясь с крыла на крыло, отходил от земли. Ещё можно было как-то мириться с таким ежедневным ощущением опасности, но когда взлёт выполнялся в направлении населённого пункта, который примыкал к аэродрому, то дыхание у Николая прекращалось от отрыва самолёта до пролёта над ближайшими к аэродрому домами. Едва-едва не зацеплял колёсами за крышу дома. Каждый раз не покидала мысль: „Перескочу ли?!”.
     Жалоба командиру звена не помогала.
     — Что ты паникуешь, лейтенант? — удивлялся командир. — Все летают — и ничего, а тебе что-то мерещится. Вот я полечу на проверку твоего курсанта и посмотрю, чего ты так пугаешься.
     Пришла очередь лететь командиру звена с курсантом группы лейтенанта Полуйко. Вырулили на линию исполнительного старта. Стартёр взмахнул белым флажком — взлёт разрешён. Мотор заревел, и машина пошла на взлёт. Николай внимательно смотрел за взлётом. Самолёт бежал по аэродрому и не отрывался. Лишь на границе с подрывом завис над землей и начал отходить от земли. Николай замер. Ему казалось, что не хватит высоты перескочить через дом. Но все-таки, слава богу, трагедии не случилось — полёт закончился благополучно. Командир не стал делать запланированный второй полёт и зарулил на заправочную. Туда поспешил и Николай.
     Командир вылез из кабины с красным от гнева лицом:
     — На чём ты летаешь?! Ты что, хочешь угробить себя и курсанта?!
     — Я же Вам докладывал. 
     — Докладывал. В таких случаях нужно не летать и всё. Записать в журнал подготовки самолёта, что самолёт неисправен, и никто тебя не заставит лететь. Я договорюсь с инженером эскадрильи, а ты будь готовым со всей группой заменить мотор. Завтра с началом полётов облетать в зону, налетать пять часов, и чтоб послезавтра уже летал с курсантами. Всё. Будь здоров.
     Менять мотор закончили возле полуночи. Пробу решили делать утром. Нужно было мотор „погонять” на земле, заменить масло, и если всё будет в порядке — облетать, сначала на сниженных режимах, а затем испытать на всех режимах.
     На следующий день Николай облётывал самолёт. Совсем другое ощущение, когда тяга у двигателя нормальная. Дистанция разбега значительно меньше, и лётчик чувствует большую уверенность в безопасности полёта. Сделал два вылета. Замечаний относительно работы материальной части не было.
     Хоть и редко, выходные дни удавались. И Николай, и Иван Корниенко, и другие офицеры, которые с семьями оставались на лагерном аэродроме, ходили в наряд в выходные дни за тех офицеров, семьи которых оставались в Бердске, давая возможность им их навестить. На это не было жалоб, все понимали, что необходимо помогать друг другу.
     Когда выдавалось свободное время, Корниенко с Полуйко собирались вместе за бутылкой водки расслабиться, поговорить о том, о сём. Чаще собирались на квартире в Корниенко. Они снимали квартиру в семье пожилой пары коренных сибиряков Антона Петровича и Анны Потаповны. Дети в них повырастали и разъехались, кто куда. Молодые приглашали хозяев к столу, и тогда под рюмку каждый рассказывал о своём прошлом, о событиях, которые запомнились на всю жизнь.
     Во время одной из таких встреч Антон Петрович, не боясь молодых офицеров, рассказал о своём знакомстве с грозным ещё и в те годы органом государственной безопасности. До Великой Отечественной войны он работал на железной дороге дежурным по станции Коченёво. Одной ночи он отдыхал дома после смены. В три часа пополуночи забарабанили в окно. Антон Петрович проснулся, подошёл к двери и спросил:
     — Кто там!
     — Открывай! Милиция! — послышалось из-за двери.
     — Что нужно?
     — Именем государства, открывай! Проверка!
     Открыв двери, Антон Петрович увидел незнакомых офицеров — майора и старшего лейтенанта, участкового сержанта милиции он опознал сразу. Те ступили в помещёние.
     — Вы — Сидоренко Антон Петрович? — обратился майор к хозяину.
     — Да, — с дрожанием в голосе ответил Антон.
     — Вы арестованы. Собирайтесь, поедем с нами.
     — За что?
     — Там объяснят. Пять минут на сборы. Захватите с собой документы.
     Анна Потаповна запричитала, но на неё майор гаркнул, и она замолчала, быстренько собирая необходимые вещи в платок.
     — Не волнуйся, Аня, — успокоил Антон жену, — я вернусь, за мной ничего нет. Я чист.
     Привезли в Новосибирск. Посадили в подвале в отдельную камеру, закрыли на замок.
     Антон Петрович обессиленный опустился на лежак. На него вместе свалилось ощущение беды, страх за неизвестное будущее, обида за бесцеремонное с ним поведение кагэбистов. Всё-таки он был на учёте одним из передовых железнодорожников. Он перебирал в памяти свою жизнь, пытаясь хоть приблизительно вспомнить, где он мог попасть на всевидящий глаз стражей режима. Ему была известна, так называемая, борьба с врагами народа, и поэтому знал, что в подвалах КГБ бесследно исчезали люди, но чтоб это произошло с ним, он не мог видеть даже в плохом сне. Устав от безрезультатных мыслей, арестованный прилёг на лежак и задремал.
     Двое суток его не вызывали на беседу или допрос. Два раза в день открывалось окно, и охранник молча просовывал ему в алюминиевой миске баланду и исчезал. Всё передумал Антон Петрович за это время. Не имея часов и не видя дневного света, он начал терять ощущение времени. По пятой миске баланды он понял, что наступил третий день, когда его повели, похоже, к следователю КГБ.
     — Садитесь, Антон Петрович, — указав на привинченную к полу табуретку, которая стояла перед столом, спокойным голосом сказал следователь, молодой лейтенант в новенькой военной форме. Антон Петрович сел и вставился уставшими глазами на следователя.
     — Как себя чувствуете? — как показалось арестованному, почти с соболезнованием спросил лейтенант.
     — А как бы вы себя чувствовали, если бы вас ни с того, ни с сего подняли ночью, неизвестно, за что арестовали, и посадили в каталажку?
     — Антон Петрович, я не могу вам обо всём рассказать, но для проведения оперативных мероприятий необходимым был ваш арест. Поэтому от имени командования я приношу извинения за причинённые вам неудобства, и хотел бы предупредить вас вот о чём. О том, что с вами случилось, где вы были и о чём вели с вами разговор, никто, кроме вас, не должен знать. Если вы предадите огласке, то вас арестуют по-настоящему. Чтобы вы об этом не забывали, подпишите обязательство не разглашать тайну, — закончил следователь и подсунул лист бумаги с напечатанным небольшим текстом.
     Антон Петрович прочитал и спросил:
     — А если я этого не подпишу?
     — Тогда мы будем считать, что арестовали вас не зря.
     Подписал Антон Петрович расписку.
     Анна Потаповна очень обрадовалась, когда под вечер Антон Петрович появился на пороге своей избы с узелком из платка, который она ему давала той страшной ночи. 
     Так и жил все эти годы старый железнодорожник, не зная, за что он побывал в той грозной структуре, из которой, как правило, редко кто возвращался. Впервые он рассказал об этом лётчикам, ибо тогда времена уже начали меняться к лучшему. 
     В почти ежедневных полётах с курсантами промелькнуло лето. Лишь в дождливую погоду, когда грунт размокал, лётчики и курсанты садились за столы, чтоб ликвидировать отставание в теоретической подготовке. Лётчики-инструкторы проводили наземную подготовку курсантов к очередным полётным заданиям, преподаватели учебно-лётного отдела проводили учебные занятия по программам теоретической подготовки, которые выносились на летний период. Этот случай использовался также на подготовку авиационной техники. Тщательным образом осматривались самолёты, производился их текущий ремонт.
     Полуйко выпустил самостоятельно курсантов Жукова, Алфёрова, Маркова, Гончарова, Устюгова, Аксютенко и Фирсова. Они успешно продвигались по учебной программе, закончили самостоятельные полёты по кругу, в зону на групповую слётанность, маршрутные полёты, летали на типовые атаки воздушных целей. Медленно продвигался лишь Фирсов. Действительно, ему невозможно давать большую нагрузку. Более двух полётов в смену он и не выполнял.
     Совсем плохо дела складывались у курсантов Денисова и Кривушина. Не могли усвоить выдерживание направления на взлёте и выполнения посадки. Кривушин выполнил 55 вывозных полётов, налетав шесть часов 38 минут, выполнил 35 рулёжек с поднятым хвостом. В полёте курсант напряжён, скован из-за малого объема внимания, недостаточно реагирует на отклонение самолёта, слабовольный, безынициативный, допускает грубые отклонения самолёта на взлёте и посадке. Через бесперспективность в лётной подготовке был отчислен от дальнейшего лётного обучения.
     Аналогичная судьба постигла и курсанта Денисова. Он выполнил 71 полёт, налетав восемь часов и 41 минуту. Полуйко выполнил с ним 50 рулёжек, но взлёта и посадки курсант усвоить не сумел. Рассеянность, суетливость, недостаток объёма внимания, в усложненной обстановке действовал бессистемно, растерян. Тоже через бесперспективность в лётной подготовке, а также с целью обеспечения безопасности полётов курсанта Денисова было отчислено.
     Полёты шли своим чредом. Курсанты летали самостоятельно. Ничто не предсказывало неприятностей. Но они приходят всегда неожиданно. Так было и в этот раз, когда при окончании полёта в зону выполнял посадку курсант Фирсов. Инструктор, как всегда, внимательно наблюдал за посадкой курсанта из квадрата, провожая его взором от четвертого разворота. Курсант всё выполнял правильно. На заданной высоте выровнял, создал посадочное положение, мягко сел на три точки и потарахтел по земле на пробеге. За ним на уменьшенной дистанции садился другой самолёт, поэтому руководитель полётов дал команду:
     — 35-й, на пробеге не задерживайся!
     Не нужно было давать такую команду да ещё такому курсанту, как Фирсов. Он начал сруливать, ещё не закончив пробег, отвернул с посадочной полосы, потом резко затормозил. Хвост самолёта поднялся высоко вверх, и самолёт стал на нос, левую консоль крыла и шасси. Винт прекратил свои обороты, врезавшись в землю.
     Руководитель полётов едва успел вымолвить:
     — Ой-ой-ой!.. Твою-у. ма-ать!
     Николай сорвался и побежал к самолёту, который необычно стоял на носу. Ему не хватило совсем мало инерционных сил, чтобы полностью скапотировать и лечь на спину. Неестественное положение самолёта пугало своим необычным и опасным видом. Любого мгновения он мог упасть, придавив кого-нибудь, кто не успеет отпрянуть.
     За инструктором побежали все курсанты, пребывавшие в квадрате.
     Курсант вылез из кабины, сполз по фюзеляжу вниз и отбежал от самолёта.
     — Что случилось? — спросил Полуйко у курсанта.
     Тот сжал плечи:
     — Не знаю.
     — По-видимому, резко затормозил?
     — Да нет. Как всегда.
     Со стоянки уже ехал инженер эскадрильи на кране. Накинули петлю троса на хвост и стали плавно опускать его на землю. Винт не погнулся, механик тряпкой вытер с него землю.
     — Давайте, попробуем запустить мотор, — предложил инженер.
     Полуйко сел в кабину, запустил мотор и порулил на стоянку, ибо летать пока на этом самолёте нельзя. Нужно внимательно осмотреть все системы, попробовать их на земле, а затем уже поднимать в воздух.
     На рулении Николай попробовал тормозить. Он нажал на тормоз — самолёт резко затормозил и поднял хвост. Николай мгновенно отпустил рычаг тормозов и пошуровал педалями — хвост опустился. Резковато схватывают тормоза. Будь у курсанта реакция быстрее, можно было бы предотвратить постановку самолёта на нос. До него же летали другие курсанты и ничего не говорили. Нужно проверить зазоры в тормозах.
     Курсанта Фирсова, конечно, отстранили от полётов. Инструктора выругали за то, что тянул слабого курсанта и не отчислил его раньше. И в самом деле: зачем было тянуть слабака? По-видимому, сыграло свою роль порочное стремление показать лучшие результаты. Отчислив уже двух курсантов, он думал, что отчислить третьего — это слишком. Что будут о нём говорить? Слабый инструктор. Никудышный методист.
     Да и выходило же у него что-то. Летал все-таки сам. Невзирая на паршивый характер курсанта, ибо он ему портил-таки нервы своим самовосхвалением, хитростью, попыткой спрятаться за других, уклониться от ответственности. Николай много с ним возился, надеялся, что изменится отношение курсанта к делу, к своим товарищам. Но его надежды не оправдывались. Курсант избегал сложных заданий, часто посещал санитарную часть и все больше отставал. Полуйко уже советовался с командиром звена, что с ним делать, но тот ему возражал:
     — Зачем тогда ты выпускал его самостоятельно? Знаешь, как теперь будет сложно его отчислить? Да и неприятностей наберёшься. Тяни уж до конца. Но внимательнее. Гляди, чтобы не провернулся ты с ним.
     Вот и тянули, пока не стал на нос. А теперь командир полка никак не хотел отчислять и принял решение оставить курсанта на повторный курс, конечно же, у того инструктора, который учил его в этом году.

Офицеры эскадрильи Морозова. Бердск. 1955 год.
1-й ряд: Корниенко, Леготин, Типечин, Максимов, техник звена, техник звена;
2-й ряд: Долбин (адъютант эскадрильи), Морозов, Гришин;
3-й ряд: Костяной, начальник связи эскадрильи, Буйволов, Шашков, Гурьев, Попов, Полуйко, Немцов (техник звена), инженер эскадрильи.

.

     В конце лётной подготовки курсанты выполнили экзаменационные полёты как итог освоения переходного самолёта Як-11. Они пошли в ежегодный отпуск, после которого поедут в полк боевых самолётов. Останется на повторное обучение лишь курсант Фирсов.
     Вернулись на базовый аэродром в конце октября, когда начались снежные заряды и летать стало невозможно. Полуйко налетал на лагерном аэродроме свыше 200 часов, выполнив возле тысячи взлётов и столько же посадок. У лётчиков имеется такое пожелание, которое они при случае выражают друг другу: „Желаю тебе, друг, чтобы количество твоих посадок равнялось количеству взлётов” . Действительно, в этом простом пожелании заложен глубокий смысл.
     На центральном аэродроме распечатали законсервированные помещения, навели порядок, и началась обычная воинская служба. Командиры не давали спуска своим подчинённым, держа их в напряжении, чтобы не расхолаживались после лагерной жизни и временного отсутствия полётов.
     Полуйко приводил к порядок своё комсомольское хозяйство в канун отчётно-выборной кампании.
     Начинался новый 1956 год.
     Январь оказался нелётным. Снегопады не давали возможности подготовить аэродром для полётов. Сели за теоретическую подготовку и партийно-политическую работу. Занятия по одной и той же тематике всем осточертели. Каждый на них занимался своими делами, но их проводили, так как стояли в распорядке нелётного дня, а комэск Морозов был невероятным педантом и свято выполнял всё, что положено по уставам и указаниям вышестоящего начальства.
     Он собирал лётный состав в классе, давал два-три указания, в основном, которые касаются внутреннего порядка, и два-три часа разъяснял, как их нужно выполнять. Николай, слушая комэска, думал: „Неужели он не понимает, что плетёт вздор, что его никто не воспринимает? По-видимому, нет, иначе не делал бы этого”.
     Лишь лыжная подготовка вносила оживление в повседневную жизнь лётчиков. У каждого были лыжи, которые они держали в казарме курсантов, и с удовольствием становились на них, когда поступала соответствующая команда. Лыжная десятикилометровая трасса проходила за военный городок, мимо склада горюче-смазочных материалов в лес. Дальше трасса петляла между хвойных деревьев и возвращалась назад.
     Среди лётчиков были спортсмены-лыжники, имеющие соответствующие спортивные разряды. Они отрывались от основного состава эскадрильи сразу же после старта и встречались с ним, уже на обратном пути, когда он ещё только подходил к лесу. Николай не был спортсменом, но с удовольствием ходил на лыжах, хоть и находился в том же основном составе. Размашистые шаги согревали тело, лыжи весело бежали по лыжне, из-под шапки выбивался пар, стекали по лицу крупные капли пота. Чистый, настоянный хвоей морозный воздух входил в грудь, наполняя их ощущением радости.
     Ещё в декабре Полуйко получил новых курсантов: Бардин, Веденеев, Дружков, Забегаев, Михно (старшина лётной группы), Рыжков, Тропников. И ещё прошлогодний курсант Фирсов как напоминание о его ошибках в методике обучения, как источник его душевной боли. Курсанты в зимний период изучали в филиале учебно-лётного отдела теорию переходного самолёта. Инструкторы непосредственно с ними не проводили занятия, но отвечали за их отношение к обучению, за соблюдение ими воинской дисциплины и внутреннего порядка.
     8 февраля, наконец, состоялись полёты после длительного перерыва. Полуйко выполнил восемь полётов по кругу и два полёта в зону на сложный пилотаж. Условия полётов были, можно сказать, неважнецкие: на высоте 300 метров стоял слой морозной дымки, настолько густой, что с высоты круга полётов не виден аэродром. Некоторые контрастные ориентиры просматриваются через неё непосредственно под собой. Не виден горизонт, а главная опасность — не видны самолёты, которые летают по кругу.
     На следующий день тоже вышли на полёты, но не смогли их начать из-за нелётной погоды. Мороз минус сорок градусов, в воздухе морозная дымка при видимости до одного километра. На предполётном построении лётчиков прозвучала давно знакомая, замусолена и бестолковая команда комэска:
     — Разойдись! Ожидать погоду! Командирам звеньев организовать тренаж в кабинах самолётов!
     Кто-то из лётчиков ехидно хихикнул. Морозов не среагировал, хоть и не могло быть, чтоб он не услышал. Какой дурак будет на сорокаградусном морозе проводить тренаж в кабинах, когда к металлу невозможно притронуться. После разогрева специальными лампами кабины укутали теплыми манжетами, чтобы хоть как-нибудь сберечь тепло для полёта.
     Все понимали, что комэск сказал так, на всякий случай, ибо в полку работает комиссия училища, которая проверяет состояние учебно-боевой подготовки.
     Намёрзлись, натолкались на стоянке и через три часа получили команду: „Переодеться, и в подразделение”.
     Переоделись в повседневную форму и пошли в холодный клуб, где начальник политотдела училища собрал всех офицеров полка и читал директиву Маршала Советского Союза Жукова, которого в этом году назначили Министром обороны Союза СССР, о воинской дисциплине. Жёсткий анализ состояния воинской дисциплины в Советской Армии и на Военно-Морском Флоте, жёсткие требования относительно наведения порядка, ликвидации происшествий и преступлений, ответственности командиров за состояние дел в подчинённых соединениях, частях и подразделениях. В основу твёрдого воинского порядка покладалось: высокая требовательность к личному составу, поднятие роли строевой подготовки частей и подразделений, повышение знаний каждым военнослужащим воинских уставов и контроль за строгим их выполнением.
     „Правильно! — думал Полуйко, записывая в тетрадь, лежащую на коленях, требования Министра. — Пора навести порядок в войсках. Покончить с либерализмом, вседозволенностью и распущенностью. За это будут все офицеры. Но, как всё в нас делается, внимание будет сосредоточено на нижнем звене, а выше порядка не дождёшься”.
     Николай записал слова начальника политотдела, которые ему понравились: „В воинской дисциплине мы бьём по хвостам, как плохая хозяйка выводит клопов: вылез — раздавила и всё”. Образно и точно. Так порядка не наведёшь.
     И ещё: „Никогда не делай того, что запрещаешь подчинённым”. Точно! И здесь его пронизала мысль: „Интересно: придерживается ли полковник сам этого правила? Вот бы спросить! Что бы он ему сделал?”
     Вечером в этот же день начальник училища полковник Пашков делал разбор результатов работы комиссии. На разбор пригласили командиров подразделений и их заместителей. Похоже, досталось и нашему комэску, ибо реакция не заставила себя долго ожидать. Лётчики уже выучили характер командира: если его выругают на совещании, то он перед своими подчинёнными выходит из себя, кричит на всех офицеров кряду. Если же его похвалят, то он становится благодушным и тоже может кого-то похвалить.
     На следующий день полёты не планировались, а должны были быть теоретические занятия в классе эскадрильи. Лётчики позавтракали в столовой и пошли в подразделение. Комэск был уже там. Он ходил широким шагом туда и сюда перед рядами курсантских кроватей в спальном помещении, заложив руки назад, держа в них толстую тетрадь, которую он всегда носил с собой. Возле многих тумбочек лежали кипы вывернутого их содержания. Постель почти на всех кроватях перевёрнута. Дежурный по эскадрилье стоял навытяжку возле крайней кровати.
     Лётчики бросали взгляд на рассерженного комэска и торопливо заходили в класс.
     — Ну, приготовьтесь, ребята, сейчас будет! — сказал капитан Корниенко.
     Занимали каждый своё место и стали ожидать грозу. Зашли заместители комэска майоры Гришин и Макаренко и штурман эскадрильи майор Обиход. Вскоре открылась дверь, и в класс вошёл майор Морозов.
     Гришин подал команду, все встали. Морозов прошёл вперед и дал команду „Вольно!” Желваки перекатывались на его покрасневшем лице, глаза вытаращены. Комэск долго не мог начать говорить, видно, гнев перехватывал его горло. Наконец, его прорвало — он закричал во всю глотку:
     — Вы совсем не работаете! Пришёл — ушёл! Пришёл — ушёл! А когда деньги получать, так первые бежите!.. — комэск перехватил воздух и продолжил: — Нет у нас здесь ни комсомольской, ни партийной организации! Мне надоело уже подниматься на разборах! Дерут всё меня и меня! Когда же это, чёрт забирай, закончится!!! Вот я, например, всегда захожу сюда, а затем бегу на занятие! Бегом бегу! Но захожу сюда посмотреть порядок! Каждого дня смотрите в тумбочки! Мне стыдно было сидеть вчера на розборе!!!
     Последние слова комэска искажаются, толстая тетрадь поднимается вверх и из всего размаха шлёпается на стол. Небольшая пауза и опять:
     — Я буду контролировать и принимать меры. Придя в экипаж, учините такой разгон, чтобы тряслись все! Мы только то и знаем: пришли — ушли, пришли — ушли, а в тумбочки не заглядываем. Подниматься мне надоело!!!
     Последнее слово Морозов воскликнул на высокой ноте, и голос сорвался. Для подтверждения правоты сказанного пухлая тетрадь опять поднялась и шлёпнулась о стол. Комэск наотмашь плюхнулся на стул, бросил взгляд поверх голов присутствующих под потолок и забарабанил пальцами правой руки по крышке стола.
     В конце февраля в полку решили переформировать курсантов. Тех, которые были в эскадрилье Морозова передали в другие эскадрильи, а ему дали новых, которые недавно приехали из школы первоначального лётного обучения. Мотивы и основания такого решения лётчикам никто не объяснил. Полуйко дали новых восемь курсантов: Басманова (старшина лётной группы), Горбунова, Делягина, Петрова, Путятина, Романько, Смолякова, Щукина и оставили старого курсанта Фирсова. Опять девять, опять сложная лётная группа, опять придётся попотеть.
     Времени до полётов с курсантами было маловато, а они ещё не прошли теоретическую подготовку, поэтому она с ними проводилась ускоренными темпами по сокращённой программе. Пришлось инструкторам усилить наземную подготовку, ибо не могли ж они выпустить в полёт курсанта, если он слабо знает теорию полёта, авиационную технику, самолётовождение и другие авиационные предметы.
     Рабочий день тянулся долго — начинался в семь часов утра и заканчивался в девять часов вечера.
     Очередное воинское звание „старший лейтенант” Николай Полуйко получил 6 апреля 1956 года, через три с половиной года после присвоения первичного офицерского звания „лейтенант”, выпускаясь из училища. И это тогда, когда лётчикам положено присваивать очередное воинское звание через два года, когда он был уже два года отличником „боевой и политической подготовки”, когда сделал в полку два успешных выпуска курсантов.
     Не был карьеристом в негативном понимании этого слова молодой лётчик, но всё-таки возникала мысль, почему же не присваивают очередное звание, когда уже давно надлежало присвоить и имеющихся причин задержки, к счастью, не возникало. Избыточная скромность не давала поставить кому-то вопрос: почему так? Сначала говорили, что имеется указание присваивать звание через три года. Но миновал и трехлетний срок, а звание не присваивалось, хотя его должен был присваивать командующий войсками тогда Западно-Сибирского военного округа, а до него аж сорок километров от места базирования их полка.
     Однажды, встретив помощника начальника штаба строевого отделения и кадров, Николай спросил, почему ему задерживают звание, на что он ответил ему вопросом:
     — А сколько ты ходишь в лейтенантах?
     — Да вот уже скоро будет три с половиной.
     — Ничего себе! Уже давно установленный срок два года. А где же твои командиры? Хотя… кажется, рапорт комэска был.
     — Все на месте. Так что же вы не посылаете?
     — Понимаешь? То бумаги не было, то машинка сломалась. В ближайшее время, как только исправим машинку, так и пошлём.
     — Спасибо и на этом, — повернулся и пошёл Николай выполнять свои обязанности.
     В те времена жаловаться было не заведено. Достаточно только написать жалобу, как ты получишь ярлык склочника, бунтаря, шкурника, и станешь изгоем в коллективе.
     Летом 1956 года эскадрилье надлежало летать на лагерном аэродроме „Южный”, который был расположен в 20 км к югу от аэродрома „Бердск”. На лагерный аэродром вышли рано — только что сошёл снег, подсох верхний слой земли, из которого полезла навстречу яркому солнцу молодая зелёная трава. Второго мая эскадрилья всем составом выехала в лагерь, который пустовал всю зиму. Быстро обустроили его для воинского быта: отремонтировали жилые, служебные и хозяйственные помещения, столовые, почистили и посыпали песком дорожки, побелили бордюры и стволы деревьев, наладили стоянки самолётов. Все: офицеры, курсанты, сержанты и рядовые, засучив рукава, работали, пока не навели идеальный порядок.
     Четвертого мая начались полёты — сначала восстановил технику пилотирования и методические навыки постоянный лётный состав, а затем начали вывозную программу с курсантами. Почти каждый день однообразные полёты по кругу: взлёт, полёт по прямоугольному маршруту над аэродромом и посадка — всего 6 минут.
     Вывозная программа. Сколько эмоций, сколько напряжения, сколько неудоволетворения, сколько разочарования через неудачи пережито как курсантами, так и их инструкторами во время вывозных полётов по кругу! Всего шесть минут продолжается полёт. И каждый полёт отличается один от другого условиями, в которых он выполняется. Температура воздуха, атмосферное давление, направление и сила ветра, восходящие и нисходящие потоки, наличие и положение солнца, туч, атмосферные осадки, видимость — всё это влияет на поведение самолёта и условия его пилотирования, всё это нужно учитывать во время выполнения полёта. Для опытного лётчика все эти факторы полёта учитываются автоматически в результате приобретенных навыков. А неопытному курсанту нужно научиться это учитывать каждый раз, когда он садится в кабину, на основании знаний характера и мер влияния этих факторов на самолёт и действия по управлению им.
     За эти шесть минут курсанту нужно выполнить много операций, связанных с управлением самолётом, двигателем, топливной, масляной, воздушной системами, механизацией крыла и шасси, электрооборудованием, радиооборудованием и тому подобное. Постоянно происходит напряженная работа мозга. Нельзя отвлечь внимание от оценки состояния самолёта и управления им, ибо самолёт летит не по рельсам, не по дорожному покрытию, а в пространстве, и он может отклоняться в любом направлении вокруг трех осей сферы. И если лётчик на какое-то мгновение отвлечёт внимание от пилотирования самолёта, он начнёт отклоняться, а опоздание в исправлении отклонения может привести к потере управляемости или столкновения с препятствиями. Поэтому нормативами оценки полёта устанавливается величина отклонения во время выполнения разнообразных элементов полёта, предусмотренных Курсами учебно-лётной подготовки.
     Вот и елозит инструктор с курсантом по кругу до тех пор, пока курсант все элементы полёта будет выполнять на оценку не меньше установленных нормативами. А он сегодня выполняет всё на оценку 5, а завтра допускает на 2. Нужна стабильность, которая зависит тоже от многих факторов.
     После того, как курсант научится выполнять все элементы полёта по кругу, нужно его научить исправлять отклонение в полёте, особенно в расчёте на посадку и на посадке. Инструктор преднамеренно вводит курсанту отклонения, а он их исправляет. Если он это делает грамотно и безопасно, то можно считать, что курсант готов к самостоятельному полёту. Тогда он планирует ему контрольный полёт с командиром звена. В случае нормального выполнения полёта, командир звена разрешает спланировать полёт со старшим начальником, который имеет право допускать курсантов к самостоятельному вылету. Такое право предоставляется заместителю командира эскадрильи, командиру эскадрильи, заместителю командира полка, командиру полка. Могут летать и старшие начальники, но они тогда, как правило, пускались на такие полёты очень редко. По крайней мере, Николай таких случаев не помнит.
     Кто бы ни проверял курсанта перед выпуском в первый да и в следующие самостоятельные полёты, за готовность его к самостоятельному полёту отвечает инструктор и морально, и криминально. Никто не имеет права без инструктора выпустить курсанта в самостоятельный полёт.
     Но полёт со старшим начальником имеет и большое психологическое значение для самостоятельного выпуска курсанта. Если старший начальник допустил к полёту, то лишний раз удостоверяются в готовности курсанта к самостоятельному вылету и инструктор, и сам курсант.
     Выпустил самостоятельно Полуйко всех восьмерых новых курсантов, которые пришли к нему в лётную группу. На самостоятельный вылет летал в его группе заместитель командира полка по лётной подготовке подполковник Гончар. Прекрасный лётчик, грамотный методист, порядочный офицер. Лётчики с удовольствием летали с ним на проверку техники пилотирования сами и отдавали на проверку своих курсантов. Он без нужды не вмешивался в управление самолётом, сидел спокойно, не ругался, а после полёта всегда интересно и рассудительно делал разбор.
     Гончар полетел на проверку курсанта Щукина перед самостоятельным вылетом. Курсант не плохо летал, но был по характеру энергичный, подвижный, иногда резкий в движениях, что не всегда полезно для лётчика. Когда Полуйко отправил курсанта в полёт с Гончаром, капитан Буйволов, командир звена, упрекнул:
     — Напрасно ты его отдал на проверку Гончару. Не выпустит он его. Нужно было дождаться, чтобы полетел замкомэск.
     — Ничего, выпустит.
     — Ну-ну, смотри. А то получишь на орехи.
     Полуйко внимательно смотрел на полёты курсанта, отмечая все его отклонения, которые только мог заметить с квадрата. Главное — посадку он выполнил идеально в обоих полётах.
     Зарулил курсант на линию предварительного старта. Вылезли оба из кабин. Полуйко с Буйволом подошли к подполковнику. Полуйко спросил разрешения получить замечания. Подошёл курсант.
     — Выполнили вы оба полёта нормально, у меня нет существенных замечаний. Можно выпускать самостоятельно. Как, сами справитесь?
     — Справлюсь, товарищ подполковник, — радостно вымолвил курсант.
     — Только вот на что обратите внимание. Вы не жалеете самолёт, а особенно его сердце — мотор. Зачем вы так резко даёте газ?
     Щукин молчал, лицо его начало мутнеть. Только испытывал радость, а здесь она начала выскальзывать.
     Гончар продолжил своим бархатным спокойным голосом:
     — Как вам объяснить? Вот, вы колбасу любите?
     Щукин не понимал, к чему здесь колбаса, но на всякий случай кивнул головой.
     — Вот, когда отрежешь ломоть хлеба, порежешь колбаску тоненькими ломтиками, положишь их сверху и ешь бутерброд с удовольствием. Хорошо? Да?
     Курсант закивал головой в знак согласия.
     И здесь Гончар вытаращил глаза и грубым голосом сказал:
     — А если взять палку колбасы и одним концом её тебе наотмашь засунуть в рот?! Как тебе понравится такая колбаска? А? Так вот — так и мотору. Когда добавляешь ему бензинчику понемногу, он и поёт, и тянет тебя, а если ты суёшь без меры, то он и захлёбывается. Понял?
     — Так точно, товарищ подполковник!
     — Летите и будьте внимательным, — примирительно сказал Гончар.
     Курсанты вылетели и летали без особенных отклонений. Полуйко возил их на сложный пилотаж, на другие виды лётной подготовки и всё было в порядке. Лишь оставленный на повторный курс курсант Фирсов давал о себе знать инструктору. После перерыва в полётах он взял вывозную программу не меньше молодых курсантов, летал нестабильно, каждого дня получал контрольные полёты. Где-то среди лета комэск прекратил его полёты. Он слетал с ним в зону, вылез и сказал инструктору:
     — Достаточно. Больше на полёты не планируйте. Готовьте документы на отчисление. Не знаю, как он до сих пор не убился. Неужели вы не заметили, что он боится летать?
     — Я заметил, но поздно. Докладывал же я в прошлом году, что его нужно отчислять, а мне не поверили.
     — Я доложу командиру полка, что его нужно отчислить.
     Командир эскадрильи не забыл о директиве Министра обороны относительно строевой подготовки. Вот уж он постарался. Каждого дня, даже в дни полётов, два часа на строевую подготовку. Офицеры понимали, что для военного должна быть законом красивая строевая выправка, умение выполнять строевые приёмы, притом в повседневной жизни, а не только во время подготовки к параду и на параде и на строевых смотрах. Не верили лётчики, что сам министр приказал летать не в комбинезонах, а в повседневной форме одежды для строя. Это не только неудобно, но и опасно! По-видимому, до этого додумались начальники промежуточной иерархии, которые не понимают специфики лётной работы, чтобы выслужиться, а непосредственные командиры бездумно выполняли бессмысленные распоряжения. Кто бы там это не придумал, но целое лето, в нестерпимую жару, лётчиков заставляли летать в повседневной форме одежды для строя, которая тогда состояла из рубашки с галстуком, брюк-галифе, хромовых сапог, суконного мундира, затянутого ремнём с портупеей, фуражки. Неудобства наносило не только то, что мокрой от пота была одежда, но и то, что ларингофоны, покрытые черной кожей, от пота вымазывали воротник рубашки, который всегда был чёрен, постирать его было невозможно. Лётчики заматывали ларингофоны бинтом, это немного помогало, но не решало проблемы. Просили комэска майора Морозова, который был старшим авиационным начальником на аэродроме „Южный”, разрешения снять хотя бы галстук, но тот был неумолим, ибо и сам ходил с засаленным воротником, но в полёте галстук не снимал.
     Комэск всех поставил в строй: и лётчиков, и техников, и курсантов, и солдат срочной службы. Все ходили в лагере только строем под барабан — на предварительную подготовку и на занятие, на аэродром и с аэродрома. Впереди шёл барабанщик, за ним — заместители по лётной подготовке и по политической части, адъютант и инженер эскадрильи. Дальше командиры звеньев впереди своих звеньев, за ними — офицеры, курсанты и солдаты звеньев. В столовую ходили строем отдельно офицеры, курсанты и солдаты под командой старших. Кроме того, ежедневно после предварительной подготовки к полётам распорядком дня предусматривалось проведение строевых занятий. Они проводились по звеньям и завершались прохождением торжественным маршем перед командиром эскадрильи. И так и в дни полётов, и в дни работы на авиационной технике, и в дни теоретических занятий. Разве в непогодь и после дождя, когда раскисали дорожки, заниматься строевой подготовкой было невозможно.
     Сначала лётчики возмущались такой новацией, промеж себя роптали, но старательно выполняли приказ. Впоследствии привыкли, и это вошло в обычай. Даже были довольны, когда удавалось чётко пройти, без заминки и получить похвалу комэска.
     Одного утра лётчики, выходя на полёты, обратили внимание на густую сизую дымку, которая заволокла весь небосклон. Горизонт размыт, солнце, выходящее из-за горизонта, едва просматривалось бледно-красным пятном. Пахло гарью. Почти, полный штиль. „Откуда дым? Что горит?” — об этом думал каждый. Что бы там ни было, но понятно всем, что где-то несчастье.
     Лётчики шли на стоянку самолётов и с неохотою разговаривали.
     — Похоже, нам сегодня не придётся летать, — не то с сожалением, не то с радостью сказал всегда всё знающий капитан Геннадий Попов, лётчик инструктор четвертой лётной группы.
     — У нас есть второй вариант — полёты по приборам в закрытой кабине, — заметил командир третьего звена капитан Анатолий Короткий. — Если видимость километров с два есть, то хоть сами полетаем. Правда, не все, — и он покосился на лейтенанта Владимира Курочку, лётчика-инструктора девятой лётной группы.
     — Может, мне пойти поспать? — спросил Курочка.
     — Иди. На стоянку. На построении комэск скажет, что будем делать, — сказал Короткий. — Тебе лишь бы поспать. Будешь с курсантами звена проводить занятие по наземной подготовке к полётам на групповую слётанность, если состоятся полёты по второму варианту.
     Молодой лётчик-инструктор лейтенант Курочка назначен на должность после выпуска с другого училища. Был ли смысл такого перемещения, — неизвестно. Он в то же время вводился в строй, как инструктор, по разным видам лётной подготовки и учил курсантов. Фактически командир звена „тянул” за него лётную группу, так как лейтенант не очень рвался к полётам. Его кредо было: не спеши, ещё успеешь наработаться, береги своё здоровье. Лётчики эскадрильи говорили, что ему не лётчиком быть, а коммерсантом с его меркантильной натурой. Он не отличался излишней скромностью. Со старшими пытался быть на равных. Не успел появиться в полку, а уже завёл знакомства с гражданскими лицами. И, наконец, осенью был обвинён в присвоении материальных средств — в его сарае нашли два автомобильных мотора, что принадлежали автомобильной роте, детали для ремонта самолёта, разные вещи военного назначения. Как-то он сказал в группе лётчиков: „Вам закрой магазины на три дня, и вы умрёте от голода. Вы не имеете никаких запасов и не способны что-либо сделать, чтобы выжить. У меня всё есть. Я не боюсь за своё будущее”. По решению суда чести офицеров он был уволен из армии.
     На построении комэск довёл:
     — Горит Сузунский лес. Это — в большой излучине Оби, в ста километрах к югу от аэродрома. Пожар возник вчера и за ночь распространился на большую площадь. Училище принимает участие в гашении пожара силами теоретического батальона и тыла. Нам позволили летать при наличии видимости. Самостоятельно курсантам летать явно нельзя, поэтому попробуем летать по второму варианту — по приборам. Сначала майор Гришин выполнит разведку погоды, потом оценим обстановку, приму решение и на старте дам указания. Сейчас — запуск по команде, вырулить на заправочную и ожидать команду.
     Разведчик погоды, заместитель командира авиационной эскадрильи майор Гришин, взлетел и растаял в густой дымке. И лётчики, и курсанты находились в квадрате и ожидали информацию, которую передаст разведчик.
     — „Октава”, я — „Заряд-2”! Видимость на взлёте — три километра, горизонт в наборе не просматривается, верхний край дымки — 3000 метров. Выше — видимость без ограничений.
     — „Заряд-2”, вас понял, я — „Октава”. Проверьте условия на заходе и посадке!
     — Я — „Заряд-02”! Вас понял!
     После посадки майор Гришин перед строем лётчиков доложил обстановку:
     — Погода сложная. На взлёте и посадке штиль. Видимость три километра. В воздухе от земли до высоты 3000 метров стоит густая дымка. В дымке горизонта не видно, пилотировать приходится по приборам. За дымкой видимость миллион на миллион. Земля с высоты просматривается лишь под собой, ориентиры размыты. Выйти на аэродром визуально очень сложно. Радиополукомпас работает неустойчиво. Во время захода на посадку со второго и третьего разворотов посадочные знаки не видны. Появляются только на четвертом развороте, но волнами — один раз видно, второй — нет. Командирам звеньев рекомендую выполнять с курсантами полёты в закрытой кабине только с опытными инструкторами, кто хорошо пилотирует по приборам и хорошо ориентируется. Заблудиться не сложно. Будьте внимательны.
     Капитан Буйволов позволил лететь со своими курсантами всем инструкторам звена, в том числе и Полуйко.
     Обучение курсантов по приборам проводилось в задней кабине, инструктор выполнял полёт в передней кабине. Задняя кабина оборудована шторками черного цвета, которыми закрывался фонарь. Взлёт и посадку, уборку и выпуск шасси и закрылков выполнял инструктор. После взлёта и набора безопасной высоты инструктор давал команду курсанту закрыть кабину шторками и передавал ему управление самолётом. Курсант, закрывшись шторками, не видел закабинного пространства и пилотировал самолёт лишь по показаниям приборов, выполняя определенный набор элементов полёта, предусмотренный курсом учебно-лётной подготовки и заданием на полёт.
     Николай взлетел, убрал шасси и из-за отсутствия видимости горизонта продолжал набирать высоту в данную руководителем полётов зону пилотажа. Действительно, дымка была настолько густой, что складывалось впечатление, будто летишь в облаках. Не нужно было и закрывать курсанту кабину, ибо и так пилотировать приходилось по приборам.
     На высоте три тысячи метров самолёт выскочил в просветлённый воздух. Вверху ярко сияло солнце, внизу, словно тучи, лежал трехкилометровый слой сизого дыма. Куда ни глянь, как будто море разливалось вокруг. Сколько же нужно сжечь леса, чтобы накрыть толстым слоем дыма такую площадь!?
     Картина земли смазывалась, некоторые ориентиры просматривалось, как через матовое стекло. Нужно постоянно знать направление на аэродром, на радиополукомпас надежда слабая — стрелка прибора колеблется в разные стороны.
     Закончив задание, Николай взял в свои руки управления самолётом, вошёл в слой дыма, ориентируясь на некоторые знакомые признаки местности и интуицию, установил курс на аэродром. Сразу же почувствовал стойкий запах гари. На аэродром вышел без отклонений, зашел на посадку визуально, в основном по ориентирам под собой, ибо посадочные знаки с круга не видны.
     Выполнил ещё четыре полёта. Не столько научил курсантов, сколько потренировался сам в сложных условиях. Ещё три дня летали при таких условиях, пока не изменилось направление воздушного потока в атмосфере, который отнёс задымленный воздух куда-то в Казахстан.
     С улучшением воздушной обстановки начали маршрутные полёты. Подготовили курсантов, которые на картах начертили маршруты, выполнили необходимые расчёты. Дали им контрольно-вывозные полёты. Обычно, маршруты выбирали с использованием характерных ориентиров, чтобы, не дай, Бог, кто-то из курсантов в самостоятельных полётах не заблудился. Выбирал маршруты старший штурман полка. Он устанавливал контрольные точки маршрута: ИПМ, ППМ, КПМ.
     Маршрут был выбран: Гусельотово, Ордынское, Шипуново, Улыбино, высота полёта 2500 метров. Выполняя контрольные полёты с курсантами по этому маршруту, Николай заметил, что на такой же высоте на встречных курсах ему попадались отдельные самолёты, тоже Як-11. Они проскакивали мимо, иногда в непосредственной близости до его самолёта, угрожая столкновением. После полёта Полуйко поделился с Максимовим, инструктором одного с ним звена:
     — Лёва, тебе не встречались на маршруте самолёты на встречных курсах?
     — Встречались, — ответил он — И что с того?
     — А что это за самолёты?
     — А хрен его знает. Может, c Бердского аэродрома.
     — Это же опасно. Можно и столкнуться. 
     — Смотри вперёд, чтобы не столкнуться, — оттопырив губу, безразлично сказал тот. Он всегда пренебрежительно относился к Николаю, как к младшему возрастом и опытом работы. — Иди вон комэску скажи.
     — И пойду. Кто-то столкнётся, а мы будем виноваты, что не сказали.
     Морозов, который руководил полётами, выслушал Полуйко и приказал позвать штурмана эскадрильи майора Обихода.
     Обиход был в квадрате и проверял курсантов в готовности к полёту по маршруту. О чём они говорили с комэском, Николай не знал. Но когда он вырулил с курсантом в очередной контрольный полёт по маршруту, комэск по радио сказал:
     — 03-й, слышишь?
     Николай закивал головой.
     — Если будет встречный, доложишь. 32-й, взлетай, эшелон 2500.
     — Вас понял, я — 03-й, — ответил Полуйко и дал команду курсанту взлетать.
     После отхода от исходного пункта маршрута Полуйко опять увидел встречный самолёт, который юркнул мимо него на расстоянии метров двести.
     — „Октава”, я — 03-й, Одна минута от ИПМ, высота 2500, встречный слева 200 метров.
     — 03-й, вас понял, я „Октава”! Внимание „Заряды”, всем по маршруту высота две тысячи! Повторюю: высота по маршруту две тысячи метров, две тысячи!
     — 03-й понял, высота две тысячи!
     — 06-й понял две тысячи!
     — 52-й понял две тысячи!
     — 12-й, понял две тысячи!
     После полётов майор Обиход уточнил у штурмана полка, почему они встречались с самолётами на маршруте. Выяснилось, что штурман эскадрильи, которая производила полёты на аэродроме „Бердск”, перепутал исходный пункт маршрута с конечным, поэтому лётчики и курсанты его эскадрильи выполняли полёты навстречу маршрутам аэродрома „Южный” на одной и той же высоте. Явно была создана предпосылка к лётному происшествию, которая едва не закончилось трагически.
     Мероприятия были проведены, маршруты развели. Порочное решение относительно маршрута усугублялось ещё и отсутствием радиолокационного контроля за полётами в районе аэродрома.
     Состязательный дух всегда витал среди лётчиков. Каждому хотелось во всём быть впереди. Это природное стремление мужчин к лидерству не покидало их всю жизнь. Оно в характере каждого, а для лётчиков оно присуще вдвойне. Сама профессия лётчика-истребителя предусматривает наличие у него бойцовского характера. Без стремления к победе, без желания быть лучше среди ему подобных не может быть настоящего истребителя. На развитии этой мотивации в основном и строится лётная подготовка, психология лётного труда.
     Однажды, во время полётов на воздушные бои и атаки воздушных целей лётчики старшие лейтенанты Полуйко и Матвеев заспорили, кто из них победит в воздушном бою. Матвеев был выше ростом и намного сильнее его физически. Поэтому он кичился:
     — Что? Ты мне зайдешь в хвост? Бьюсь об заклад, что не выполнишь второго виража, как я зайду тебе в хвост, и ты никогда не вырвешься.
     Николая задело такое хвастовство и презрительное к нему отношение, и он ответил:
     — Пустое! Это я тебе надеру хвоста и без больших потуг.
     — Тогда пари, — уверенно предложил Матвеев. — Летим в зоны, встречаемся посредине между ними. На встречных расходимся — и кто кого.
     — Добро, — был ответ Полуйко на вызов сослуживца.
     Полетели в зону на сложный пилотаж. Полуйко доложил о занятии зоны и стал ожидать доклада Матвеева. Вот и тот доложил о занятии зоны. Высота 2500 метров. Полуйко развернул самолёт в направлении соседней зоны и полетел на поиск. Заметил его ещё издалека и, разгоняя скорость на полном газу, начал сближение на лобовых с намерением разминуться левыми бортами. В момент, когда самолёты сравнялись, Николай энергичным разворотом влево с максимальной перегрузкой и набором высоты выполнил косую петлю. На снижении он увидел самолёт Матвеева в глубоком вираже. Ещё одну косую петлю с подсеканием на выводе и он очутился в задней полусфере противника. На третьем вираже Полуйко крепко держался в хвосте Матвеева, постепенно с ним сближаясь до дистанции сто метров, и как только тот не вертелся, не отпускал его ни на метр. Белые струи летели с законцовок крыла, гнулись спины, но преимущество было достигнуто окончательно.
     Наконец, Матвеев вывел из разворота и помахал крыльями, сдаваясь. Николай, обгоняя его справа, сделал боевой разворот в направлении своей зоны.
     Матвеев на земле подошел к Полуйко и сказал:
     — Ну, ты и даёшь! Я так и не понял, как ты так быстро зашёл мне в хвост. Где ты научился?
     — Я ж училище заканчивал с боевым применением. И почти год летал на „Лавочкиных” на личное совершенствование, — ответил Полуйко.
     Матвеев поделился с лётчиками своей неудачей. На второй день к Полуйко подошел капитан Вениамин Попов и с улыбкой сказал:
     — Слышал, что ты Матвееву хвоста надрал. Не хочешь со мной потягаться? Я тоже хотел бы увидеть, как ты бьёшься.
     — А почему бы и нет? Давай завтра спланируем полёты в зону на личное совершенствование и померяемся.
     — Ладно. Не забудь с женой попрощаться, — неприятно или пошутил, или намекнул с умыслом его сосед по квартире.
     — Прощаться я не собираюсь — мы же с тобой в лагере, а как в выходной поедем домой, не забудь о бутылке, которую проигрываешь, — отреагировал Полуйко, чувствуя, как в его душу вливается густая неприятность от шутки товарища.
     На следующий день Полуйко, выпросив у командира звена разрешения слетать в зону на пилотаж, повторил полёт, аналогично тому, который выполнял с Матвеевим к его началу. После расхождения на виражах Полуйко на предельных режимах маневрировал, но зайти в хвост Попову всё не удавалось. Какие только приёмы он не применял, а тот всё держался на противоположной стороне виража. Он и подрезал на косой петле, и скользил, но победить ему не удавалось. Попов не пускал его к своему хвосту, и сам не мог зайти Полуйко в хвост. Похоже, будет боевая ничья. Он ещё пытался уже на трясучем режиме подрезать, не выпуская из поля зрения противника, — тоже напрасно. И здесь он неожиданно обратил внимание на приборы! Высота триста метров, скорость минимальна! Полуйко энергично отдал от себя ручку, вывел из разворота и помахал крыльями, набирая высоту в зону.
     Как же это он допустил до такой критической ситуации? Ещё бы какой-то вираж — и он был бы на земле. Тихо, спокойно. Никто не видел, никто не слышал. Разве, может, какой-то колхозник, но вряд ли он поймет, что произошло. С неприятными думами он вернулся на аэродром. Из головы не выходила мысль, видел ли ситуацию Попов. Всё-таки он опытнее его лётчик. Не мог не видеть. А если видел, то почему не прекратил бой? И к чему здесь шутка в канун соревнования?
     Вениамин подошёл и сказал Николаю:
     — Ну что, доказал своё боевое мастерство? И как ты успел выйти из боя?
     — А ты что, хотел, чтоб я до земли не вышел? Ты же видел ситуацию. Что же ты не предупредил? Воистину не знаешь, кто тебя окружает, и кто что замышляет.
     — Ну, ты не обижайся. Я же не хотел.
     — А чего мне обижаться? Сам виноват, что связался с тобой. Будет наука, —сказал Полуйко и пошёл к своему самолёту.
     Николай поблагодарил своего ангела-хранителя за своевременно отведённую беду. Он, действительно, не имел обиды на Попова, но какой-то осадок в душе остался на всю жизнь. Что-то не доступное его пониманию чувствовал он долгие следующие годы.
     В размеренную жизнь лётчиков и курсантов вошло неуставное отклонение ― проживание в казарме постороннего субъекта. Никто не заметил, когда именно появился маленький, с черно-белыми пятнами, щенок. Он лежал у входа в казарму курсантов, в небольшой прихожей, в уголке на старом бушлате. Рядом стояла алюминиевая миска с недопитым молоком, которое щедро подливалось ему курсантами из их пайка. Щенок либо возился, с рычанием, кромсая ещё слабыми зубами солдатскую рукавицу, либо лежал, свернувшись клубочком, и дремал. Когда во время дремоты открывалась входная дверь, и кто-то заходил в казарму, у него открывались глаза, настороженно поднимались уши, подвижный носик быстро втягивал воздух и выпускал ещё не огрубевшее ворчание. Опознав знакомого, он успокаивался, и глаза его снова закрывались. Но когда входил незнакомый, то Дутик подхватывался и заливался звонким лаем, извещая о пришельце дневального.
     Кому-то пришло в голову назвать его Дутиком, и эта кличка однозначно была признана всеми. „Дутиком” авиаторы называли хвостовое колесо самолёта, имеющего соответствующую схему шасси. Размером оно было меньше основных колёс и имело вид надутого шарика. В самый раз подошла Дутику его кличка ― маленький, он как будто котился по земле.
     Дутик на редкость оказался сообразительной собачкой. Он быстро приспособился к распорядку дня и чётко его выполнял.
     На полеты курсанты, обычно, вставали рано ― часто на улице было ещё темно. Они заправляли кровати, умывались, одевались и выстраивались для следования на завтрак. Дутик тоже вскакивал по сигналу „Подъём”, широко зевал, потягивался и путался под ногами курсантов. Когда курсанты выстраивались, он садился на правом фланге и терпеливо ждал команду.
     Наконец, старшина выкрикивал „Шагом марш!” Дутик соскакивал и частил впереди строя курсантов к столовой. Только здесь он, чувствуя вкусные ароматы из кухни, не мог стерпеть, пока старшина скомандует „Справа по-одному в столовую шагом марш!”, первым бросался в зал для принятия пищи и исчезал под длинными воинскими на десять лиц столами. Ему перепадал самый вкусный кусок ― каждый курсант считал за честь угостить Дутика, когда он тыкался носом в его сапоги.
     Странная вещь. Люди мужественной профессии, которые часто рискуют своей жизнью, должны были бы иметь жёсткие сердца, расчётливый ум. Такие они и есть во время своего труда. Но когда выдавались минуты отдыха, они полностью себя отдавали своим накопившимся чувствам, были весёлыми, задорными, жизнерадостными. И к Дутику они относились с какой-то детской благосклонностью. Каждый из них считал Дутика своим, а, вернее „нашим”. Поэтому у него и был коллективный хозяин ― эскадрилья.
     Дутик рос, набирался сил и формировался в настоящего дворнягу. Удивляло одно: как он мог узнавать свыше сотни людей ― офицеров и курсантов эскадрильи. Проход в казарму каждого из них для Дутика был безразличным. Было достаточно кому-то с другого подразделения или курсанту, или офицеру, или солдату, или гражданскому из части обеспечения открыть дверь, как Дутик заливался звонким лаем, чем не раз выручал дневального.
     После завтрака, когда курсанты, захватив шлемофоны и планшеты, шли на полеты, Дутик ложился на свою подстилку досыпать, уткнув нос в тёплый пушистый воротник. Ничто не нарушало его утренний покой. В лагере в это время было ещё тихо. А на звуки моторов, ревевших на аэродроме, он, как и все другие жители лагеря, привык не реагировать.
     Часов в восемь-девять, посредине лётной смены, лётчикам и курсантам вывозили на аэродром, так называемый, стартовый завтрак. Для этого специально выделенный солдат запрягал в тележку старого коня, нагружал в столовой завтрак и ехал вместе с официанткой на аэродром. Первым подводу всегда встречал Дутик. Он прибегал на несколько минут раньше, следуя напрямик. Нередко курсанты шутили, когда видели, что Дутик направляется к местоположению произвольной столовой: „Живём, ребята! Дутик показался!” Или инструктор, проходя с курсантом над стартом и увидев, как по аэродрому котится рябенький шарик, говорил по СПУ: „Заходи на посадку, Дутик котится”.
     Получив свою долю, Дутик незаметно исчезал, а на обед, как всегда, он бежал впереди строя.
     Пришла пора сниматься с лагеря и перебираться на зимние квартиры. Перегнали самолёты и оставили лагерь уже в ноябре, когда выпал снег. Едва успели убраться к зимней непогоди. Лётчики подняли свои самолёты в воздух и сели на базовом аэродроме. Вслед прибыл и наземный эшелон. С радостью встретили своих любимых семьи офицеров, радостно офицеры почувствовали себя в семейном уюте после долгого пребывания в условиях лагеря с кратковременными посещениями своего дома. Радостно было осознавать, что не нужно завтра спешить на машину, чтоб ехать в лагерь на неделю а то и на месяц без какой-либо связи с женой и детьми.
     Вместе с курсантами на центральную базу прибыл и Дутик. Для него переезд был не только изменением места обитания, а изменялась вся его жизнь. В казарме ему теперь не позволялось лежать у дверей. Чтобы не попал он ненароком на глаза большому начальству, курсанты закрывали его в амбарчике, где сохранялся хозяйственный инвентарь, так необходим для войскового хозяйства эскадрильи ― лопаты, грабли, мётлы и тому подобное.
     Такое лишение свободы не очень понравилось Дутику, и он использовал всяческую возможность, чтоб убежать оттуда. Когда это удавалось, он, по-прежнему, весело бежал впереди строя в столовую, чем удивлял жителей военного городка. А если курсанты пели строевую песню, то он смешно поднимал мордашку, якобы тоже подхватывал залихватский припев.
     Всё как-то ладилось, пока однажды на пути колонны не выросла фигура командира полка. Полковник Савельев стоял на тротуаре с группой офицеров и что-то им рассказывал.
     Старшина, который вёл эскадрилью курсантов, заметив командира, взволнованно подал команду:
     ― Отставить песню!
     Песня смолкла.
     ― Эскадрилья-а-а, смирно-о! Равнение на-право!
     Строй громко и чётко отбивал шаг. Сказалась усиленная строевая подготовка, проводимая в лагере.
     Командир полка и те, кто его сопровождал, повернулись к строю и приложили руки к головным уборам. Полковник зычно поздоровался:
     ― Здравствуйте, товарищи курсанты!
     Курсанты сделали паузу, втягивая в лёгкие побольше воздуха, чтобы гаркнуть приветствие. А в это время Дутик, который бежал впереди строя, повернул голову в сторону начальства и, не останавливаясь, залился звонким лаем:
     ― Гав-гав-гав-гав-гав!
     Это прозвучало, как взрыв бомбы. Присутствующие прыснули смехом. Не выдержали и курсанты, громыхнув безудержным хохотом, сбившись с ноги.
     Командир полка замер с полуоткрытым ртом. Его широко открытые глаза грозно смотрели на Дутика, что выкрикивал или ругательство, или приветствие, не подозревая трагических последствий своей выходки. Ничего не сказав, командир круто повернулся и пошёл к штабу.
     Через полчаса старшина шёл с мрачным лицом к своей казарме, неся взыскание за нарушение Устава и приказ: „Чтоб собаки и духа не было!”. Добрую трёпку получил и командир эскадрильи подполковник Морозов.
     Никто не знал, что делать с Дутиком. Теперь, после облаивания начальства, он сидел в амбарчике взаперти. Курсанты щедро приносили ему еду, но он жалобно выл, чем надрывал всем душу. Не хлебом единым живёт не только человек.
     Вскоре курсанты поехали в отпуск с последующим прибытием в другую воинскую часть училища. Коллективный хозяин Дутика исчез. Хотя лётчики и продолжали его кормить, но это было не то. Он скучал по курсантам.
      Морозов настаивал на том, чтоб убить собаку, но никто из офицеров не хотел этого делать. Вызвался лишь начальник связи эскадрильи старший лейтенант Ворона, которому нравилось делать нестандартные поступки:
     ― Давайте, я его из пистолета застрелю?
     Это не понравилось лётчикам. Они были против расправы над невинным животным. Вопрос разрешил техник звена старший техник-лейтенант Немцов:
     ― Не нужно расстреливать. Я его отвезу на строительство дамбы и там оставлю. Там много людей, может кто-то его и возьмёт.
     На том и порешили. Немцов отвёз его машиной за несколько десятков километров на строительство Обской ГЭС и выпустил в людном месте. Сам оттуда поехал в Новосибирск.
     Так сложилось, что на аэродроме долго не было полётов. По-видимому, с месяц. Не было слышно и о Дутике. Думали, что он нашёл себе хозяина или где-то слоняется бездомным бродягой.
     Какое же было у всех удивление, когда на второй день после возобновления полётов на аэродроме „Бердск” Дутик появился возле казармы, что осиротела после отъезда курсантов. Он сидел на ступеньках перед входом в казарму, исхудалый, облезлый, исцарапанный. Каждого, кто проходил мимо, он сопровождал укоризненным грустным взглядом, как будто спрашивал:
     ― Люди, почему вы такие предательские?
     Он ещё не знал своей дальнейшей судьбы. Ворона таки выполнит своё желание ― выведет его за казарму и застрелит из табельного пистолета.
     В декабре приехала комиссия Министерства обороны СССР проверять училище по вопросам службы войск, внутреннего порядка и строевой подготовки. Продолжалось давление на авиацию, начатое с приходом министром Маршала Советского Союза Жукова. Наехало сухопутных генералов, которым были до определенного места полёты, их безаварийность, педагогика, психология и методика лётного обучения курсантов. Для них основной были строевая слаженность подразделений, индивидуальная строевая подготовка личного состава, внутренний порядок и служба войск. Не миновали они полк и, в частности, эскадрилью Морозова. Первая эскадрилья считалась лучшей в полку по всем вопросам: и выполнением плана лётной подготовки, и внутренним порядком, и строевой выправкой. Не прошли даром изнурительные занятия в лагере.
     Офицеров эскадрильи построили в спортивном зале полка. Форма повседневная для строя. Ожидая комиссию, заблаговременно привели одежду в идеальное состояние. Всё новое, отутюженное, ни одной морщины, ремни туго затянуты, сапоги блестят, словно чёрный мрамор.
     Выстроились по ранжиру в одну шеренгу. Как только открылась входная дверь в зал, комэск подал команду: 
     ― Эскадрилья, смирно!
     Чеканя шаг, Морозов пошёл навстречу сгорбленному генерал-лейтенанту, который в сопровождении двух полковников шёл старческой походкой, медленно поворачивая лицо то на строй офицеров, то на комэска.
     ― Товарищ генерал! Первая авиационная эскадрилья для строевого смотра построена! Командир эскадрильи подполковник Морозов! ― чётко доложил комэск.
     Генерал повернулся к строю и глухим старческим голосом поздоровался:
     ― Здравствуйте, товарищи офицеры.
     ― Здравья желаем товарищ генерал-лейтенант! ― в один голос прокричали офицеры.
     ― Вольно, ― сказал генерал.
     ― Эскадрилья, вольно! ― дал команду комэск.
     Генерал приказал одному из полковников довести порядок проведения проверки.
     ― Проверяться будут внешний вид, соблюдение формы одежды, наличие личных документов ― удостоверения личности и личного номера, одиночная строевая подготовка ― прохождение строевым шагом, отдание чести с головным убором и без него, подход к начальнику, доклад о прибытии и отход. Порядок будет такой. Сначала строевой смотр, потом прохождение строевым шагом в обход зала на дистанции десять шагов, потом проход мимо членов комиссии и отдание чести. Сначала с головным убором, а затем, не снимая головного убора, отдание чести как без головного убора. Потом подход к главе подкомиссии, доклад и отход. Каждый становится на своё место. Вопросы есть?
     Вопросов не было. Офицеры знали, что проверка будет придирчивой. Сухопутные генералы и офицеры всегда считали авиаторов элитными войсками, и что они плохо владеют строевыми приёмами. И это, невзирая на то, что дважды на год они ходили на военном параде в Новосибирске.
     Генерал пошёл на правый фланг шеренги. За ним поспешили, вытягивая из карманов блокноты, чтобы записывать замечание генерала, полковники. С ними пошёл и комэск.
     Генерал подошёл к первому в шеренге лётчику. Тот, вытянувшись, доложил свою должность, воинское звание и фамилию. Осмотрев форму одежды, стрижку, бритье, документы и ещё что-то, что Николаю не было видно, ибо он стоял дальше и мог видеть только грудь четвёртого человека. Вот подошёл генерал к Ивану Корниенко, который стоял рядом с Полуйко.
     ― Командир второго авиационного звена капитан Корниенко! ― чётко представился Иван.
     ― Головной убор снять, ― скомандовал генерал.
     Иван снял шапку и пригладил красивый волнистый чуб.
     ― Длинные волосы, ― заметил генерал. ― Покажите документы.
     Иван достал из кармана удостоверение личности и передал полковнику, который полистал его и повернул назад.
     ― Личный номер?
     Иван достал жетон с личным номером.
     Генерал подошёл к Полуйко и упёрся глазами с подо лба в его лицо.
     ― Лётчик-инструктор старший лейтенант Полуйко! ― звонким голосом прокричал Николай.
     Генерал поморщился. Николай близко видел его мешки под глазами, отвисшие щёки, синюшные губы и подумал: „сколько ж ему лет?”
     ― Снимите головной убор, ― тихо проговорил генерал.
     Николай быстро схватил с головы шапку, выставляя напоказ свежевыбритую голову. Он таким способом боролся с выпадением волос, которые приняли угрожающий характер ― вылезало и днем, и ночью. Николай всегда с ужасом смотрел на волосы, что покинули голову, на дне подшлемника, когда он возвращался с полёта. Так, по крайней мере, хоть не видно, как они выпадают.
     Николай видел, как глаза генерала потеплели, морщины немного разгладились, он смотрел на Николая более доброжелательно и, повеселев, проговорил:
     ― Это правильно! А то развели шевелюры, которыми собирают пыль и всякую грязь. Запишите ему отличную оценку за внешний вид, ― сказал он полковнику.
     Что значит, создать сначала положительное впечатление! Больше ничего у него не проверяли, и за все другие элементы строевой подготовки ему поставили отлично, а во время разбора объявили благодарность.
     ― Всё, ребята, ― шутил Обиход, ― в следующий раз перед проверкой комэск всем головы побреет.
     Эскадрилья тоже получила похвалу. Хоть и было много замечаний, но выделялась она среди других четырех эскадрилий в лучшую сторону. Комэск, по-видимому, впервые не проводил с лётчиками воспитательной работы, позволил идти домой даже до окончания рабочего дня.
     1957 год для полка переходных самолётов, его личного состава и лично Николая Полуйко был определяющим. В этот год происходили значительные события как в государстве, так и в личной жизни каждого лётчика эскадрильи.
     В этот год эскадрилье повезло ― она оставалась на центральном аэродроме выполнять программу лётной подготовки с курсантами. Радовались все офицеры и сверхсрочники, особенно их семьи. И здесь они будут заняты на работе все дни, но всё-таки хоть вечером можно будет пообщаться с детьми, да и жене будет какая-то помощь, не будет чувствовать себя одинокой.
     Воспитанный с детства на основе понимания того, что достичь чего-то в жизни можно только тогда, когда хорошо работаешь, Николай Полуйко отдавал всего себя тому делу, которому служил. Он не мог себе представить, что что-то можно сделать не так, как требуется командирами и начальниками. И мысленно у него не возникало желание избежать выполнения приказов и распоряжений командиров. Он считал, что командиру виднее, кто и что должен делать, и поэтому никогда не отказывался, если ему что-то поручалось. Так, ему поручили во время его прибытия в полк возглавить первичную комсомольскую организацию эскадрильи, он и тянул настоящее дополнение к его обязанностям инструктора лямку секретаря комсомольского бюро. Он понимал, что его уже на четвертый срок избирают на эту общественную должность не за его исключительность или таланты, а потому, что более никто не соглашается. Как говорят: кто везёт, того и погоняют. Да и наряды в праздничные дни ему доставались чаще от других, мол, сознательный ― не будет спорить и ничто не нарушит.
     Ещё в конце в 1955 года пригласил Полуйко к себе заместитель командира эскадрильи по политической части майор Макаренко и прямо в лоб спросил:
     ― Николай Алексеевич, а почему вы не вступаете в партию?
     Николай не ожидал от него такого вопроса и растерялся, не зная, что ему ответить. Он ответил стандартно:
     ― Ещё не готов.
     ― Не готов через что? У вас какие-то другие, кроме коммунистических, имеются идеологические убеждения?
     ― Да нет… Нет других.
     ― С точки зрения объективных данных, по моему мнению, вы уже давно достойны к вступлению в партию. Отличник боевой и политической подготовки, выполняете важную общественную работу, хороший семьянин. Что же ещё нужно?
     ― Да… как-то боязно, думается, что ещё не достоин, ― откровенно высказал свои сомнения Полуйко.
     ― Я уже вам сказал, что у меня сомнений относительно вашей порядочности и преданности делу партии и правительства нет. Рекомендацию вам даст любой член партии, кто вас знает. Вы же подумайте ― время идёт, мы стареем. Вот вам уже двадцать пятый год пошел. Скоро вы выйдете из комсомола по возрасту. А дальше что? Вы ― беспартийный. А беспартийному вам не поручат быть лётчиком одиночного самолёта, а тем более командовать коллективом. И это ― глухой угол! Конец вашей карьеры. Подумайте хорошенько. И не тяните с решением. Затягивание не в вашу пользу.
     Николай думал о партийности и до этой беседы с замполитом. Он не исключал, что придёт время и доведётся решать вопрос о вступлении в партию. Уверенность в том, что идеи партии нерушимы, что члены партии ― это особые люди, до конца преданы марксизму-ленинизму, что он готов отдать за них жизнь, была беспрекословной. Но последние события, произошедшие в стране, в партии, особенно после ХХ съезда КПСС, когда был развенчан культ личности Сталина, в непогрешимость которого он свято верил до этого, поколебали эту уверенность.
     Если сам вождь пролетариата, живой Бог на Земле, вера в которого была признаком преданности Родине, на которого молились, о котором пели песни взрослые и дети, а лётчики гордились принадлежностью к когорте сталинских соколов, оказался не таким, каким его представляли, если в верхушке партии шла бескомпромиссная борьба за лидерство, друг за другом появлялись враги народа, изменники дела рабочего класса, то не удивительно, что среди тогдашней молодежи, которая ещё только входила в жизнь, могли возникнуть сомнения. Спасала их души только надежда, что то ― отдельные отщепенцы, которые пробрались к руководству партии, а основная многомиллионная масса коммунистов ― честные и порядочные люди. Поэтому принадлежать к этому сообществу почётно, престижно, а для лётчика и необходимо.
     Дали рекомендацию для вступления кандидатом в члены КПСС майор Морозов, командир авиационной эскадрильи, и капитан Буйволов, командир авиационного звена. Третья рекомендация была от комсомольского комитета полка. Они же и повторили рекомендации через год, при поступлении в члены партии.
     Февральского морозного дня после приёма на полковом партийном собрании Николай Полуйко приехал в Толмачёво на партийную комиссию для утверждения решения партийных собраний. Особенных вопросов члены комиссии ему не задавали, решение об утверждении его членом партии приняли единогласно. После заседания партийной комиссии и оформления документов его принял для вручения партийного билета начальник политотдела училища полковник Фокин.
     Возле часа напутствовал начальник политотдела молодого коммуниста, ведя спокойную беседу об обязанности коммуниста, о его ответственности перед партией и народом, о необходимости быть бдительным к врагам рабочего класса, к подступам буржуазии, к ревизионистам и тому подобное. На конец беседы он особенно подчеркнул необходимость изучать наследие Ленина, чтобы правильно ориентироваться в политической обстановке.
     ― У Ленина есть обо всём, ― сказал он, встал и подошёл к книжному шкафу, где ровными рядами стояло полное собрание произведений Ленина. ― Полное собрание имеет пятьдесят томов. В последних двух имеется словоуказатель, ― он взял последний том и подошёл с ним до Полуйко. ― Выбираешь любое слово и смотришь, в каких томах и на каких страницах о нём идёт речь. И там ты получишь полную информацию по этому вопросу. Даже о любви в Ленина можешь прочитать. Попомни мои слова: если будешь сверять свои поступки, свою жизнь с Лениным, то никогда не заблудишься и достигнешь значительных вершин.
     Приехал домой поздно вечером. Сашко уже спал, не дождавшись отца. Нина расспрашивала, как всё прошло, что он видел, что слышал. Он вытянул красную книжицу и рассказал ей, как всё происходило. Рассказывая, Николай почувствовал себя так, как будто он повзрослел, стал солиднее.
     В марте получили курсантов. В этот раз в группе было их семеро: Багров, Зернов, Кожевников, Мельников, Поляков, Совин, Хатнюк (старшина лётной группы). Курсанты были более подготовлены по сравнению с предыдущими наборами. Они закончили аэроклубы на Ут-2 с налётом до 40 часов и школы предварительного обучения на Як-18 с налётом 30-35 часов. Курсант Поляков имел налёт на Ут-2 73 часа. Поэтому учить этих курсантов было значительно легче.
     Начались полёты. Одно и то же, что и в прошлом году ― вывозные и самостоятельные по кругу, контрольно-показные и самостоятельные в зону на простой и сложный пилотаж, по маршруту, в закрытой кабине, на групповую слётанность и маневрирование в составе пары, на типовые атаки воздушных целей, на воздушный бой.
     А между тем вышла директива Министра обороны СССР о повышении физической подготовки личного состава Вооруженных Сил. Строевую подготовку забросили, начали физическую подготовку. Ежедневно по два часа, независимо от вида основной работы, в дни полётов и в дни теоретической подготовки. В первую смену полётов ― после обеда, во вторую смену ― до полётов. Зимой ― лыжи и гимнастика в спортзале, летом ― лёгкая атлетика, лопинг, гимнастическое колесо, батут, перекладина, брусья. Без учета физической нагрузки. Утром по шесть-семь зон на сложный пилотаж с курсантами, после обеда ― бег на три километра, на лопингу по десять оборотов вперед и назад, упражнения на батуте и тому подобное. Изнурительно, зато все подтянулись, похудели, того и гляди, ветер подхватит и унесёт под облака.
     Любят у нас командиры кампанейщину. Только появится какое-то указание в высшем штабе, возможно и целесообразное, а пока дойдёт до самого низа, настолько искривится, что набирает абсурдного вида.
     Так было со сплошной строевизацией, так действовали и с физической подготовкой, так делали и с другими кампаниями. Говорят, что вновь назначенный на должность командующего войсками Сибирского военного округа дважды Герой Советского Союза генерал-полковник Кошевой во время посещений одного из гарнизонов учинил разнос местному начальству за то, что не придерживался цвет покраски стен в казарме, за занавески на окнах, за салфетки на тумбочках и тому подобное. Срывались занавески, летели на пол салфетки, а командиру роты командующий приказал неделю спать в казарме на солдатской кровати и на подушке, в которой он усмотрел недостаточно пера.
     Так было или нет, может, кто-то и усилил для яркости события, но лётчики поверили этому, когда приехал к ним заместитель начальника училища по лётной подготовке полковник Матул. Полуйко был в то время в казарме вместе со всеми офицерами во главе с комэском, выполняя приказ полкового начальства всем офицерам быть присутствующими во время осмотра, когда с небольшой свитой в казарму решительной поступью вошёл Матул.
     Казарма для солдат и курсантов была в деревянном бараке, который уже не один год был для них родным домом. По инициативе комэска офицеры вместе со своими жёнами уделили максимум внимания и старания, чтобы сделать казарму уютной. Стены были побелены, на окнах висели забранные в гармошку шторы, тумбочки покрыты белыми салфетками, на них стояли графины с водой и стаканы, на стенах висели портреты членов Президиума ЦК КПСС. Особенный уют пытались сделать в ленинской комнате, где столы были накрыты красной материей, окна закрыты шторами, на аккуратных этажерках стояла подборка литературы, с потолка свисали модные в те времена абажуры, стулья были покрыты белыми чехлами. Наведён соответствующий порядок и в других помещениях казармы.
     И вот всё это поддалось строгой критике со стороны начальства, которое только что зашло в казарму.
     ― Что это за дверь? ― начал со входной двери полковник. Он пнул её ногой в сапогах, но с первого раза она не поддалась. Пнул сильнее, и нижняя часть дверей разлетелась, показывая рваное отверстие. ― Здесь должны быть дубовые двери!
     Пройдя дальше, полковник осмотрелся и опять закричал:
     ― А это что за цвет? В казарме всё должно иметь коричневый цвет ― и стены, и табуретки, и подпоры, и двери, и пол! А это что за барство!? Графины расставили со стаканами! Вы бы ещё в них спирта налили!
Матул подошёл к тумбочке, взял за конец салфетки и потянул на себя. Графин со стаканами полетел на пол. Звякнуло разбитое стекло, вода потекла по полу.
     ― А на окнах что!? Вы что, не читаете устава и приказов!? На окнах ничто не должно висеть, кроме штор для затемнения на случай маскировки.
     Полковник дёрнул занавески, и они тоже очутились на полу. Офицеры молча и с отупелым видом смотрели на лютость начальника, не понимая, что происходит. Полковник, между тем, стал на табуретку, поставив ее у стены, и потянулся за портретом.
     ― А это кого вы здесь навешали!?
     ― Это члены Президиума ЦК! ― не выдержав безобразия полковника, воскликнул замполит эскадрильи.
     ― Их уже давно поснимали, а вы развешали их и любуетесь! ― воскликнул полковник, имея в виду недавно снятых Маленкова, Молотова и Кагановича. Он снял портрет и грохнул его о пол.
     ― Этот же не снят, ― не сдавался Макаренко.
     ― Не снят, так снимут! В казарме, кроме портретов Никиты Сергеевича Хрущёва и Маршала Жукова, никого не должно быть!
     Николай подумал, что у полковника „поехала крыша”. Зачем гнев? Зачем портить вещи? Можно же было разъяснить, дать указания. Просто и без эмоций. Жёсткий, невежественный стиль руководства.
     Несказанный разгром полковник навёл в ленинской комнате „святая святых” каждого воинского подразделения. Почти всё лежало на полу.
     Все молчали, потрясённые поведением полковника.
     ― Даю неделю срока! Чтобы всё было по Уставу и приказу Министра обороны! ― бросил он и демонстративно вышел в побитую им дверь.
     Комэск спокойно дал команду:
     ― Лётчики ― в штаб эскадрильи, техники ― на стоянку, старшине ― организовать уборку в казарме и навести порядок. Заместители ― ко мне. Спланируем работу, и будем выполнять указания.
     Выполнили. Работали все: и солдаты, и курсанты, и офицеры. Все двери разрисовывали под дуб, как умели, всё перекрасили в коричневый цвет, поснимали всё лишнее, что отвлекало солдата от дум о службе и его судьбе. Всё приобрело казённый жуткий вид.
     Кому это нужно?
     Николай не верил в суеверия, но иногда придерживался суеверных правил, так, на всякий случай. Он стучал по дереву, чтобы не сглазить, не брился, идя на полёты, не фотографировался перед полётами. Умом признавая абсурдность суеверий, а сердцем чувствовал, что что-то в этом есть. Иногда соблюдение или несоблюдение суеверных правил находили себе подтверждение.
     На первом этаже „мраморного дома” обитала семья лётчика-инструктора второго звена их эскадрильи старшего лейтенанта Альберта Типечина. Николая приятно поражали дружеские и крепкие отношения в этой семье. Его жена Люба, миловидная, ласковая, спокойная блондинка, была хорошей хозяйкой. Она дорожила своим мужем, проявляя заботу о нём. Оба боготворили своего сына, которому было уже пять лет. Люба не знала родителей, сама воспитывалась в детском доме.
     Как-то в выходной день Николай зашёл в комнату Типечиних попросить дрель, чтобы пробуравить отверстие под шуруп. Альберт сидел на табуретке и прилаживал до двух новеньких мундиров погоны. Николай обратил внимание на погоны, на которых поблескивало по четыре звёздочки.
     ― Алик, ты что, звание получил? ― удивлённо спросил Николай. Он не мог пропустить такого события, ибо в эскадрилье сразу все узнавали, если кому-то присваивалось очередное воинское звание.
     ― Да нет, только послали. А я пошил мундиры, так чтобы потом не перешивать, решил приторочить капитанские.
     ― Не знаю. Дело твоё. А я бы не спешил.
     ― Вот и я ему говорю, что может сглазить, а он за своё, ― недовольная отозвалась Люба. Она сидела на диване, рассматривая какие-то рисунки.
     ― Никуда они не денутся, присвоят, ― возразил Альберт.
     Забылся этот разговор, но примерно через неделю Николай о нём вспомнил и пожалел, что не стерпел тогда сказать о преждевременности цеплять погоны.
     Николай выполнял вождение пары по большому кругу над аэродромом. Курсант выполнял первый самостоятельный полёт ведомым в составе пары. Периодически посматривал на своего ведомого, который бултыхался, но в пределах разрешённого. В эфире стоял гвалт ― ведущие подавали команды своим ведомым для выполнения маневров в зонах:
     ― 63-й, влево на девяносто, все вдруг, марш!
     ― 22-й, вправо на сто восемьдесят, все вдруг, марш!
     ― 12-й, вправо на девяносто, по одному, марш!
     И вдруг среди этих команд, как гром среди ясного неба, прозвучало:
     ― Прыгай! Прыгай!!!
     Все мгновенно замолчали. В эфире стало тихо. Сразу мысль: „Кто?” „Что случилось?”. Потом голос командира эскадрильи, который руководил полётами:
     ― Кто давал команду на прыжок?
     Все молчат. Через несколько секунд опять голос Морозова:
     ― Я ― „Печора”, кто дал команду на прыжок?
     ― „Печора”, я ― 06-й, столкновение!.. Самолёт ведомого упал. Парашюта не видел. У меня частично заклинило руль высоты.
     „Боже, Алик!” ― подумал Полуйко, и он вспомнил неуместный воскресный с ним разговор.
     ― 06-й, ваша высота?
     ― Девятьсот метров.
     ― Самолёт управляется, 06?
     ― Я ― 06, по крену управляется, по высоте ― ограничено, при даче газа самолёт кабрирует, при уборке ― переходит на пикирование.
     ― 06-й, попробуйте выпустить шасси.
     ― Вас понял, я ― 06-й.
     Через несколько секунд:
     ― Я ― 06-й, при выпуске шасси самолёт переходит на пикирование, ручки и газа парировать не хватает. Шасси убрал.
     ― 06-й, оцените возможность посадки на фюзеляж.
     ― Я ― 06-й, считаю, что на фюзеляж сесть можно.
     ― 06-й, оцените внимательнее ещё раз возможность посадки на фюзеляж.
     ― Вас понял, я ― 06-й.
     Полуйко ходил над аэродромом кругами почти под облаками, наблюдая за своим ведомым. Нижняя граница облачности была 1100-1200 метров. Ведомый значительно уменьшил дистанцию. Полуйко посовал рулём направления, что означало „Увеличить интервал и дистанцию”. Ведомый не реагировал на сигнал. Полуйко ещё раз посовал хвостом и помахал кулаком. Тот отошёл. Николай понимал психологическое состояние курсанта. Происшествие заставляло курсанта притиснуться ближе к инструктору, будто он сможет его защитить.
     Другие пары были пока до команды в своих зонах.
     ― Я ― 06-й, с пологим заходом… думаю, что можно сесть.
     ― 06-й, будете садиться на запасную полосу, правее бокового ограничителя. Заходите издалека, чтобы на границе аэродрома была высота два метра.
     ― Я ― 06-й, вас понял.
     ― И зачем эти эксперименты? ― среди трескотни эфира послышался чей-то сомнительный голос.
     ― Прекратить болтовню, я ― „Печора”!
     Полуйко всё время видел самолёт Типечина, заходящего на посадку. Вот он приближается к границе аэродрома, пересекает границу, летит над запасной полосой, долго не садится. Наконец, пролетев большую часть аэродрома, самолёт приземлился, что обозначилось пылью, поднявшейся следом за самолётом. Самолёт прополз и остановился почти на противоположной границе аэродрома.
     Руководитель полётов дал команду экипажам, которые находились в воздухе, идти на посадку, определив их очерёдность. Первым садился Полуйко, за ним его курсант, а затем ещё две пары, которые были в зонах.
     На земле Николай узнал, что посадка была грубой. Самолёт сначала тыкнулся носом о землю, а затем, подскочив, уже ударился фюзеляжем. Лётчика отвезли в санитарную часть, ибо он жаловался на боль в спине. Но он успел до отправки в госпиталь рассказать, что случилось в воздухе.
     Типечин взлетел в паре с курсантом в зону на маневрирование. Зона располагалась за рекой Бердь над лесом. Нижний край облачности был 1200 метров. Маневрирование выполнялось на высоте 900 метров. Ведущий подал команду на выполнение разворота „все вдруг” на девяносто градусов влево из правого пеленга. По этой команде ведущий должен был выполнять разворот влево, одновременно ведомый тоже должен был выполнять левый разворот с принижением относительно ведущего. В результате вывода из разворота должен был поменяться пеленг из правого в левый.
     Во время разворота, курсант закрыл своим самолётом самолёт инструктора, сблизившись с ним, ударил правой консолью крыла по нижней части фюзеляжа в районе хвостового оперения, повредив нижние лонжероны фюзеляжа и обшивку, чем придавил качалку руля высоты.
     На самолёте ведомого была отбита часть консоли, и он начал энергично вращаться в штопоре. Курсант, не растерялся и, невзирая на малую высоту, мгновенно покинул самолёт и спасся на парашюте. Инструктор не увидел раскрытия парашюта, ибо он открылся почти перед землёй. Купол парашюта зацепился за дерево, что тоже могло смягчить приземление. Придя в сознание, курсант раскачался, зацепился за ствол дерева и спустился на землю. Он вышел к реке и добрался до села, откуда позвонил по телефону о своем состоянии и месте нахождения.
     Типечин, получив удар, почувствовал ограничение движения ручки по высоте и понял, что он не сможет перевести самолёт на снижение, он всё время кабрировал. На несчастье, он создал себе ещё одну бессмысленную проблему. В задней кабине у него сидел механик, которого, сдавшись на настойчивую его просьбу, он взял покатать. Механик впервые поднялся в воздух, и, хоть и имел парашют, не знал, как надо покидать самолёт. Типечин ему передал по СПУ:
     ― Сбрось аварийно фонарь и прыгай!
     Как сбрасывать аварийно фонарь, механик знал и сделал это, а вот вылезал из кабины он неграмотно. Пытался подняться, а воздушный поток его крепко прижимал к задней стенке кабины. Сколько ни кричал ему, как это нужно делать Типечин, но тот ничего не мог понять.
     Складывалась совсем нехорошая ситуация: самолёт набирал высоту, лётчик не мог этого остановить, начали уже входить в облака, бросить самолёт, оставив в нём механика, он не мог, и тот не мог вылезти, уже отстегнув колодку шлемофона.
     Типечин додумался резко накренить самолёт, и механик по инерции вылетел из кабины в противоположную сторону. Очутившись в воздухе и поняв, что он падает, механик нашёл вытяжное кольцо и открыл парашют. После этого он удачно приземлился.
     Самолёт, освободившись от веса в задней кабине, стал переходить на планирование, что дало возможность лётчику, хоть и не совсем удачно, но посадить самолёт.
     Это лётное происшествие вызвало значительный резонанс в Военно-Воздушных Силах. Обвинили лётчика в том, что он нарушил лётные документы, взяв на борт механика, на что не имел права, в низкой подготовке курсанта к полёту, плохом руководстве действиями ведомого в полёте. Руководителя полётов ― в том, что организовал полёты на маневрирование при низкой облачности. И, обычно, массу других отклонений от лётных законов, что всегда оказываются во время расследования лётных происшествий.
     А результат такой. Типечин получил от грубого удара самолёта о землю травму позвоночника ― откололся осколок позвонка, а от главнокомандующего ВВС ― снижение в воинском звании до лейтенанта. Он пролежал полгода на специальной доске в госпитале и вылечился. Ему позволили летать лишь на поршневых самолётах, но не на истребителях.
     Механик получил значок парашютиста. Курсанта отчислили.
     Какие взыскания получили другие виновники происшествия, рядовым лётчикам было неизвестно, ибо тогда ещё заботились о сохранении авторитета командиров. Такая информация доводилась лишь соответствующим инстанциям.
     Жёсткому режиму в Вооруженных Силах СССР, принижению роли Военных советов, политических органов, партийных организаций положил конец Октябрьский пленум ЦК КПСС. Пленум обвинил Министра обороны Маршала Советского Союза Жукова Г.К. в том, что он „нарушал ленинские, партийные принципы руководства Вооруженными Силами, проводил линию на свёртывание работы партийных организаций, политорганов и Военных советов, на ликвидацию руководства и контроля над Армией и Военно-Морским Флотом со стороны партии, ее ЦК и правительства… В результате недостаточной партийности, неправильно понял высокую оценку его заслуг, потерял партийную скромность, которой учил нас В.И.Ленин”, о чем шла речь в постановлении пленума.
     Было понятно, что высшее руководство государства боится усиления власти Жукова, который в своих крепких руках держал мощную армию и который имел непревзойденный авторитет среди военных, особенно старшего поколения. Офицеры чувствовали, что там, наверху, идёт бескомпромиссная борьба за власть, но в те времена было нелегко разобраться, ибо информация к низам доходила лишь та, которая дозировалась прессой и радио, пребывающие под неусыпным влиянием партии. Лишь через отдельные, приближенные к центру источники иногда проникали слухи, которым тогда было тяжело верить, ибо вера в коммунистические идеалы была ещё нерушима.
     После пленума по всем Вооруженным Силам прокатилась мощная волна собраний партийных активов в округах, соединениях, частях с осуждением действий руководства Вооруженных Сил, лично Жукова, с одобрением решения Октябрьского пленума ЦК КПСС. У людей ещё свежими были в памяти бессмыслица кампании жестокости и унижения достоинства личного состава под видом наведения порядка.
     Досталось на собраниях партийного актива Сибирского военного округа и командующему войсками округа генералу Кошевому. Представитель Главного политического управления Советской Армии и Военно-морского Флота, который делал доклад на собрании, резко поддал критике Жукова, настаивал на повышении роли политорганов и партийных организаций в армии. Партийные активисты, приглашённые на собрания и подготовлены этими же политорганами, выступая с трибуны, рассказывали о фактах издевательства командиров над рядовыми коммунистами, обвиняли в этом командующего войсками, который показывал примеры самодурства в обращении с людьми, нарушение принципов партийного руководства. Присутствующий на собраниях Полуйко чувствовал события как революционные, что должны были коренным образом изменить ситуацию в Вооруженных Силах.
     Политработники провели в частях беседы с личным составом по категориям, на которых довели решение пленума и собраний партийных активов. Нужно было слышать, с какой злобой они развенчивали автократический стиль руководства министра обороны, командующего войсками округа, отдельных командиров воинских частей.
     Сидели лётчики, придавленные необычной критикой высокого и не очень начальства, на собрании офицерского состава полка, которая лилась из уст начальника политотдела училища. В голове всё перемешалось. С одной стороны, они тоже осуждали драконовые методы руководства и не одобряли авантюрных действий отдельных командиров, а с другой, понимали, что снижение авторитета командиров, демагогия не в интересах армии. Дай волю этим болтунам, они же будут лезть командовать везде.
     Николаю запали в память слова начальника политотдела:
     ― Действия министра довели до неуверенности в завтрашнем дне. Сидишь в кабинете и не знаешь, что с тобой будет завтра. Надеваешь папаху, а треух держишь в сейфе, ибо не знаешь, когда её у тебя отберут.
„Вон оно что! ― пронзила Николая мысль. ― Основное ― в папахе. Вот за что в них болеет душа, а всё другое ― неважно. Здесь он подумал, что где-то уже слышал о папахе. И вспомнил: это же слова Матула, того полковника, который учинил погром в казарме. Как-то он теперь себя чувствует? Хотя к людям без стыда и совести ничто не пристанет.
     Как-то после полётов первой смены лётчики заруливали самолёты с заправочной линии на стоянку. Обычно, это делалось по команде руководителя полётов. Давалась команда на запуск всем, потом по-одному с правого фланга лётчики рулили, держа определенную дистанцию, чтобы не попадать в пыль от самолёта, рулящего впереди. Заруливали прямо на место стоянки самолёта, на деревянные площадки, сделанные вровень с землей под каждое колесо. Механик уже поставил колодки, на которые нужно было зарулить. Считалось шиком попасть колесами прямо на колодки, а дутик чтоб стоял на своей площадке. Это было не легко, ибо, когда развернёшься на прямую для окончательного заруливания, то ни площадок, ни колодок не видно ― закрываются капотом. Нужно ориентироваться на отдельные ориентиры. Если же не попадёшь точно на колодки, то мотор выключаешь там уже, где придётся. И тогда механику и курсантам приходится таскать самолёт руками, чтобы поставить его на место. Для лётчика это позор. Чтобы как-то сгладить свою вину, он тоже вылезал из кабины и помогал катить самолёт.
     Чтоб исправлять отклонение во время заруливания, использовали тормоза и газовали мотор на больших оборотах, что создавало большой шум, и поднималась сзади самолёта пыль.
     Нужно же было так случиться, что эту картину наблюдал заместитель начальника училища по лётной подготовке полковник Матул. Его то и видел Николай всего второй раз, первый ― во время разгрома в казарме. Когда последний самолёт выключил мотор, полковник дал команду построить лётчиков перед стоянкой самолётов. Сюда прибыли командир эскадрильи и его заместители.
     Матул вышел перед строем и начал свою воспитательную речь:
     ― Что это за безобразие? Что это за безмозглость? Что за недисциплинированность?! Вы что, хотите все самолёты поломать?! Вам пожара не хватает на стоянке?!
     Полковник прошёлся перед строем и продолжил:
     ― Кто это придумал заруливать на колодки? Командир эскадрильи, это вы дали такую команду?.. Или у вас командуют всем лейтенанты и механики?.. Что нужно? Нужно спокойно развернуть самолёт в направлении места заруливания, остановить мотор и тихонько закатить самолёт на место. Вы же учинили рёв моторов, слышно аж в Новосибирске, пыль подняли до небес, и опять-таки таскаете самолёты, чтобы поставить их на место. Где же здравый рассудок? Я вас спрашиваю. Что же вы думаете, вам всё так пройдет?.. За каждым из нас пристально следит диктатура пролетариата! Знаете, что такое диктатура пролетариата?! Диктатура пролетариата ― это… это… как наеб… ― и нет папахи.
     Папаха. Как она далека от тех лётчиков, которые стоят в строю, и, по-видимому, как она дорогая для тех, кто её имеет!
     И опять расформирование. Где-то там, наверху, принято решение ликвидировать в училищах переходный самолёт и учить курсантов после учебного самолёта Як-18А, в которого переделали схему шасси из хвостового колеса на переднее, что-то подобно как у реактивных самолётов.
     Снова придётся ещё неизвестно куда ехать, опять проблемы переезда, опять проблемы жилья, опять новый коллектив, новый тип самолёта. Сколько ещё таких переездов на жизненном пути семьи Полуйко?
     Собрал командир полка в клубе части всех офицеров, объяснил ситуацию. Полк полностью расформировывается. Провести аттестацию курсантов. Лучшие будут отправлены в другие полки училища на самолёты МиГ-15. Определить слабаков, которые будут отчислены и уволены из рядов Вооруженных Сил. В полку создана аттестационная комиссия для рассмотрения личных дел офицеров. Большинство лётчиков будет направлено в авиационные полки, базирующиеся на аэродромах „Толмачёво” и „Топчиха”. Часть лётчиков, которая потеряла перспективу переучивания на реактивную авиацию, тоже будет уволена. Самолёты придётся перегонять в аэроклубы. Пришло распоряжение перегнать 24 самолёта Як-11 в Кемеровский аэроклуб. Отобрать лучшие самолёты, подготовить группу для перегонки и перегнать, пока аэродром не засыпало снегом. Всем придерживаться высокой дисциплины и порядка. Никаких пьянок, никаких уклонений от работ. Нужно подготовить хозяйство к сдаче и полностью со всем рассчитаться. Начальнику штаба составить детальный план расформирования полка, задействовать весь личный состав к работе, чтобы никто нигде не слонялся без дела.
     Для перегонки самолётов в Кемерово сформировали сборную группу полка из трёх звеньев. Командиром группы и первого звена был назначен заместитель командира полка по лётной подготовке подполковник Гончар. Его ведомым был старший лейтенант Махолин. Вторая пара ― капитан Зяблов со старшим лейтенантом Карповым. Второе звено ― командир звена капитан Попов со старшим лейтенантом Леонтьевым, ведомая пара ― капитан Криворучко со старшим лейтенантом Киселёвым. Третье звено ― комэск подполковник Чекрыгин с капитаном Соколовым, ведомая пара ― старший лейтенант Полуйко со старшим лейтенантом Матвеевым
     Гончар собрал лётчиков, назначенных для перелёта, провёл с ними занятие. Он сообщил:
     ― Аэродром „Кемерово” представляет собой ровное поле, покрытое не притоптанным снегом. На границе поля, ближе к населённому пункту, имеется небольшое одноэтажное здание аэроклуба. Приводной радиостанции нет. Для посадки против ветра будет выложено Т из красных полотнищ, садиться возле него. Обратить внимание на то, что видимость будет плохая, держаться в группе своего места, чтобы никто не потерялся во время перелёта. Взлёт парами. Боевой порядок группы на маршруте ― „клин” звеньев, дистанция между звеньями ― 100 метров. Боевой порядок во втором звене ― „левый клин”, в третьем ― „правый клин”. Дистанция между самолётами в звеньях ― 50 метров. На подходе к аэродрому посадки по моей команде перестроиться в „правый пеленг”. Роспуск над аэродромом, круг полётов левый, посадка по одному. Обратите внимание на состояние снежного слоя. Он, хотя ещё и не толстый, но торможение может быть значительным. Осторожно с тормозами, чтобы не стать на нос. Проторять полосу у них нечем. После посадки сруливать влево. Я остановлюсь первым, становиться всем правее меня. После подготовки до полёта будет проведён тренаж „пеший по лётному”, на котором отработать все элементы полёта в строю.
     Будто бы всё понятно. Проложили на картах маршрут. Расчётное время полёта ― пятьдесят пять минут. Оформили документы. Прошли контроль готовности, спланировали и провели облёт самолётов и стали ожидать разрешение для вылета.
     Ожидать пришлось долго ― с 31 октября до 18 ноября. Не было погоды. 18 ноября опять облетали самолёты по кругу и взлетели парами, собрались на большом кругу над аэродромом и взяли курс на восток.
     Погода была сносной, видимость километров пять, облачно, но нижний край высокий. Летели на высоте 1200 метров. Летели молча. Николай видел всю группу, периодически оглядывался назад на своего ведомого, но привычка, отработанная теперь уже годами, заставляла крутить головой и смотреть вокруг себя, насколько позволяла открытость простору.
     Ведущий группы, пройдя над стартом, отвалил влево и пошёл на посадку, за ним через ровные промежутки времени отваливали все другие. Дошла очередь и до Николая, и он выполнил первый разворот, устанавливая безопасную для посадки дистанцию за самолётом, который летел впереди.
     Он видел, как ведущий приземлился, поднимая за собой снег, и отрулил влево. За ним сел второй, третий. Подполковник Чекригин передал по радио:
     ― Внимательно! Посадочная разрыхлённая, тянет на нос!
     Гончар, не выключая радио до посадки последнего самолёта, передал:
     ― Последним садиться правее предыдущих.
     Николай приземлился на уровне Т и сразу почувствовал необычное торможение. Самолёт бросало из стороны в сторону, он опасно приседал на амортизаторах, словно перед прыжком. Тогда Николай шуровал педалями и прижимал ручку управления на себя. Слава богу, остановился. Дал газу и порулил туда, куда заруливали другие.
     Собрав в сумки парашюты, лётчики пошли на Ли-2, который ожидал их, чтоб отвезти домой. Назавтра спланирован второй рейс перегонки. Командир группы похвалил за удачный перелёт и приказал не расслабляться.
     На следующий день опять собрались на аэродроме для перелёта. Облетали самолёты и начали ожидать. Просидели целый день и не смогли улететь ― не было погоды.
     На следующий день группу возглавил подполковник Пенский, заместитель командира полка. Он предупредил:
     ― Будем ожидать погоду. Там подсыпало ещё снегу. На маршруте низкая облачность. Обещали, что поднимется.
     Ожидали целый день. И здесь под самый вечер, когда уже собирались домой, поступила команда „По самолётам!”. Побежали, быстренько запустили моторы и взлетели. Собирались на догоне по маршруту, ибо времени было маловато ― ровно час до заката солнца. Скорость максимальная. Посредине маршрута поняли, что не успевают. Пенский принял решение продолжать полёт, ибо и домой тоже могут не успеть долететь завидно. Ни до кого не дошла простая мысль, что полёт выполняется на восток и в Кемерово солнце садится на несколько минут раньше, чем в Бердске, а время сумрака при наличии облачности уменьшается в два раза. Николай в далёкой Поздеевке выполнил несколько вывозных полётов ночью, но сам не вылетел, ибо не успел через расформирование училища. Но это было так давно. Да и светотехнического оборудования на Кемеровском аэродроме нет. Всё же он на всякий случай, если будет темно, нащупал включатель фари.
     Вот уже в синеватых сумерках видны огни города. Не хватает каких-то несколько минут, чтобы сесть завидно.
     Роспуск. Командир круто пошёл на посадку. За ним другие. Николай потянул дальше. Как долго тянутся эти минуты до посадки! И в то же время как быстро наступает темень! Главное ― не потерять своего впереди идущего. Уже сел командир. Сейчас он будет пытаться подрулить к Т, чтобы по радио помогать лётчикам садиться. Пока садятся и сруливают. Молчат.
     ― Отрулите с полосы метров сто и выключайте мотор, ― командует Пенский. ― Ниже!.. Задержи ручку!.. Держи направление!.. Не отпускай ручку!
     Николай, наконец, дождался своей очереди на посадку. Вышел на предпосадочную прямую. Предыдущий самолёт едва просматривается на фоне посеревшего снега.
     ― Садись правее предыдущего!
     Николай, помедлив, включил фару. Луч света снопом побежал по земле, отображаясь на грудках взрыхлённого снега. Расстояние до земли стало определять легче, но после выравнивания луч поднялся вверх, едва касаясь поверхности аэродрома. Понял, что фара не отрегулирована. Приземление. Опять резкое торможение, шурование педалями... Броски. Самолёт остановился. Николай повернул голову назад, где немного правее бежал самолёт Матвеева. Он пробежал правее и тоже остановился. Они крайние.
     ― Выключай моторы, где остановились! Всем быстро на Ли-2!
     Николай выключил мотор, аккумулятор, закрыл фонарь кабины, положил в сумку парашют, забросил на спину и, мокрый от пота, невзирая на мороз, бодро и счастливо пошагал к Ли-2, силуэт которого выделялся в конце аэродрома. Очередной раз спас его ангел-хранитель от возможной напасти. Не тяжело себе представить, чем бы окончилась эта Одиссея, опоздай они ещё, хотя бы на десяток минут.
     Уже в самолёте Пенский, всегда суровый на вид, с грубым басом, по-видимому, впервые пошутил:
     ― Ночную посадку может записать себе лишь Полуйко ― он садился с фарой. Действительно, почему другие не воспользовались? А лучше об этой посадке не трепаться.
     Это была последняя посадка на самолёте, который был его рабочим местом четыре года.
     Настроение во всех было прекрасное, невзирая на то, что призванному в кабину пилотов Пенскому командир экипажа доложил, что посадка будет в Толмачёво, так как в Бердске нет ночного старта. Пенский приказал ему запросить, чтобы прислали за ними в Новосибирск автобус.
     После посадки в Толмачёво лётчиков отвезли на железнодорожный вокзал Новосибирска. Там они составили в углу свои парашюты и стали ожидать автобус с Бердска.
     ― Товарищ подполковник, ― обратился к Пенскому командир второго звена капитан Попов, ― может мы в ресторане поужинаем, а то уже подтискивает, а автобус когда ещё будет, да и ехать, как знать, сколько придётся.
     Пенский подумал и предложил:
     ― Парашюты мы так не оставим. Пусть все идут ужинать, а мы с Чекрыгиным подождём здесь. Потом поменяемся. Вы только там не засиживайтесь, чтоб и мы успели… и чтобы без водки.
     Субординация в те времена была на высоте. Лётчики, посбрасывав в гардеробе меховые куртки и шлемофоны, зашли в полупустой зал. Сели за два столика и позвали официанта.
     ― Нам нужно быстро. Принесите по отбивной с картофелем, салату, бутылку водки на каждый стол и по бутылке пива на каждого.
     Никто не отказывался от такого ужина, и они быстро расправились со всем, что им принесли. Вышли одеваться к гардеробу. Там засуетился гардеробщик, раскрывая каждый шлемофон, пшикая туда одеколон из пульверизатора, в предвидении щедрых чаевых от лётчиков.
     Подполковники пошли в ресторан. Долго не появлялись. Когда пришёл автобус, Попов пошёл в зал доложить о его прибытии. Вернувшись, он сообщил, что подполковники допивают бутылку и сейчас будут.
     Доехали домой без приключений, хотя дорога была неважной из-за замётов снега. Добрались почти в полночь.
     Дома Нина тревожно встретила Николая:
     ― Что случилось? Почему так долго?
     ― Да всё нормально. Самолёт посадили в Толмачёво, и мы добирались оттуда автобусом.
     ― Я сейчас подогрею ужин, а то уже всё остыло, ― засуетилась Нина.
     ― Не нужно. Мы на вокзале перекусили. Хочу спать.

     Поступило сообщение относительно распределения лётчиков полка и отправления их по назначению. Многие лётчики увольнялись из рядов Вооружённых Сил, а Николай переводился в Толмачовский полк Сибирского военного авиационного училища лётчиков. 
.

2

.

Рассчитавшись с Бердским полком, старший лейтенант Полуйко морозным декабрьским днём приехал электричкой на станцию Обь. Узнав, где находится штаб полка, он направился туда. Дежурный провёл его к командиру полка. За широким столом сидел подполковник, читая какие-то бумаги. Полуйко доложил:
― Товарищ подполковник, старший лейтенант Полуйко прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы.
Подполковник поднялся и жестом указал Полуйко на стул.
― Садитесь, товарищ старший лейтенант. Откуда и на какую должность? ― мягко спросил командир полка. В манерах его поведения, чувствовался интеллигентный человек, с чувством собственного достоинства и самоуверенности. Напомаженные волосы, отросшие сбоку, как будто тыквенным листом закрывали широкую лысину.
― Из Бердска, на должность лётчика-инструктора, ― ответил Полуйко.
― Расскажите, пожалуйста, о своём жизненном и служебном пути.
Полуйко коротко рассказал. Подполковник внимательно слушал, не перебивая и не задавая вопросов, лишь по завершении рассказа, спросил:
― Как у вас с семьёй?
― Жена с трёх с половиной лет сыном находится в Бердске, ожидаем второго. Через полгода.
― С жильём у нас сложно, но комнату получите. Пойдёте в первую эскадрилью. Командир эскадрильи подполковник Карабанов. Ко мне вопросы есть?
― Никак нет, ― ответил Полуйко и поднялся.
― Тогда желаю вам удачи, ― протянул и пожал Николаю руку.
Нашел канцелярию комэска, представился.
Подполковник Карабанов вызвал командира звена капитана Ильчука и представил ему Полуйко:
― Вам в звено назначается лётчиком-инструктором старший лейтенант Полуйко. Помогите ему быстренько стать на все виды довольствия, покажите ему жильё ― комнату в квартире номер 12, в доме номер 1, на втором этаже. Сосед ― подполковник Поляков, заместитель начальника политотдела училища. Нужно, чтоб он как можно быстрее перевёз семью и приступил к переучиванию.
― Есть. А у кого ключи от квартиры? ― спросил Ильчук.
― Наверное, у соседей.
В штабе полка Полуйко отдал в строевое отделении документы, и они пошли смотреть квартиру.
Четырехэтажный дом был неподалеку от дома культуры и стадиона. Открыла моложавая хозяйка.
― Можно посмотреть на комнату? Ключ у вас? ― спросил Ильчук.
― Да, пожалуйста, ― женщина достала ключ из шкафа, стоящего в коридоре, и подала Ильчуку. А кто собирается здесь жить.
― А вот прибывший лётчик нашей эскадрильи старший лейтенант Полуйко Николай Алексеевич.
― А большая у вас семья? ― спросила она.
― Жена и парень три года, с половиной.
― В порядке. Меня зовут Валентиной.
Комната была квадратов двадцать, чистая, тёплая, побелённая, пол окрашен, два окна выходили на стадион, обсаженный деревьями. Лучшего Николай и не мог желать, когда ехал сюда. Нужно только обзавестись мебелью.
― Ну, всё, ― сказал Ильчук. ― Едьте домой, собирайте вещи и переезжайте. Я думаю, что лучше будет вам машиной перевезти вещи. Здесь недалеко, а контейнером будут идти долго.
― Да. Спасибо. За два дня, думаю, управлюсь.
Собрав свои ещё не обременительные количеством, весом и габаритами пожитки, нагрузил их на грузовик, выпрошенный у воинской части, и в кабине которой вместе с женой и сыном, переехал на место нового жительства.
На следующий день вместе с другими лётчиками, переведенными с поршневых самолётов, засел за переучивание на новой авиационной технике. Предусматривались теоретическая подготовка, практическое освоение самолёта МиГ-15бис и спарки УТИ МиГ-15, подготовка как инструктора на этих типах самолётов.
Для них это был совсем другой тип самолёта ― МиГ-15, реактивный. Он имел принципиально иную конструкцию планера, двигателя, авиационного и радиотехнического оборудования, вооружения. Поразительно отличалась теоретическая и практическая аэродинамика, значительно расширялся диапазон воздушного пространства для его применения. Самолёт был более требовательным к физическому, физиологичному и психологическому здоровью лётчика. Поэтому значительная часть лётчиков была уволена из рядов Вооруженных Сил, или не была допущена по состоянию здоровья, или лётчики сами не выразили желания летать на этой авиационной технике.
Теоретическая подготовка проводилась в учебно-лётном отделе училища. Занятие проводили преподаватели соответствующих учебных дисциплин по ускоренной программе, читая обзорные лекции. Основное внимание было уделено самостоятельной работе над разнообразной учебной и технической литературой и тренажи на авиационной технике. По окончании теоретического переучивания лётчики сдали экзамены по основным учебным дисциплинам и документам, регламентирующим лётную работу, и вышли на полёты. Всего было потрачено на теоретическое переучивание полтора месяца.
Морозного безоблачного дня 15 января 1958 года Николай Полуйко впервые летел в реактивном самолёте УТИ МиГ-15 в ознакомительный полёт с командиром звена капитаном Дмитрием Ильчуком, находящимся в задней кабине.
Правильно запускать двигатель МиГ-15 тоже нужны определенные навыки. Если во время запуска быстро открыть стоп-кран, то может возникнуть помпаж двигателя, чрезмерное повышение температуры газов и повреждение лопаток турбины. Если очень медленно, то двигатель может не запуститься, что тоже вредно для него. Надлежит открывать стоп-кран с темпом набора оборотов турбины до режима малого газа.
Хоть и не совсем удало, ибо чувствовалось бурление турбины, а все же с первого раза запустил Николай двигатель, под контролем техника самолёта включил все необходимые тумблёры, присоединил кислородную маску. Увидев, как техник, нагнувшись, вытянул сзади контровочну чеку из механизма катапультного сидения, он тихонько погладил рычаг, понимая, что сидит на разблокированной пушке, которая в любое время может пальнуть кресло вместе с ним. Это было первое неприятное впечатление, к которому нужно привыкнуть. Хоть и знал, что не должна сама выстрелить, а все же… всякое бывает. Долго не исчезало это ощущение опасности и в следующих полётах, но постепенно забылось, и в дальнейшем он о катапульте вспоминал, когда возникала какая-то угроза.
Закрыл фонарь и, запросив у руководителя полётов разрешение на выруливание, порулил по рулёжной дорожке в край взлётно-посадочной полосы для взлёта. Всё не так, как на поршневом. С одной стороны, всё, как на ладони, видно, куда рулить, с другой большая приёмистость двигателя МиГ-15 осложняет руление. Но всё придет с тренировкой.
На поршневых они не летали и c искусственной ВПП, так как старт всегда разбивался против ветра, а здесь всего два направления взлёта и посадки ― основной и противоположный.
Взлёт имеет тоже особенности ― хорошо видно всё впереди и нужно поднимать во время разбега не хвост, а нос, то есть ручку нужно не отдавать от себя, а брать на себя. Да и скорость быстрее нарастает, разбег ― быстротечный.
Ну, и совсем неприятно поразило то, что впереди перед глазами нет винта. Раньше винт ― это то, что лётчик всегда видел и чувствовал, что в нём вся сила, на него была вся надежда на успешный полёт, а здесь его нет! Где-то внизу свистит турбина, нос рассекает воздух, самолёт уходит в него без явного усилия, словно нож в масло.
Пилотаж тоже не такой ― растянут. После переворота ныряет на большую глубину, радиус виража и время его выполнения увеличились, перегрузка более длительная. Сложность, а иногда и невозможность вывода из штопора заставляет осторожнее подходить к предельным режимам по перегрузке и минимальной скорости. Вообще, после полёта у Николая не совсем приятное сложилось впечатление о самолёте, хотя в этом он и не сознался командиру звена, когда тот спросил:
― Ну, как впечатление о самолёте?
― Нормально. Впечатляет. Но если бы ещё ему винт впереди, было бы самый раз.
Командир звена понимал, что когда лётчики имеют большой налёт на поршневых самолётах, они тяжелее привыкают к реактивному самолёту. Зато, когда они избавятся от старых навыков, становятся хорошими лётчиками.
― Ничего, скоро избавитесь от старых стереотипов, ― ободрительно сказал Ильчук. ― Готовьтесь, завтра будем летать по кругу.
Полёты по кругу не оказались сложными для освоения лётчиками, которые переучивались с Як-11. Большие скорости и шире маршрут полёта по кругу, не нужно было привязываться к Т, больше внимания уделялось использованию приводной радиостанции. „Золотая стрелка” автоматического радиокомпаса всегда показывала на приводную радиостанцию, которая была расположена в створе ВПП на расстоянии четырёх километров от начала полосы со стороны захода на посадку. Она позволяла выполнить заход на посадку и в случае отсутствия видимости аэродрома.
Лётчики сначала осторожно относились к посадке, остерегались грубых посадок, напуганные возможностью прогрессивного развития „козлов”, которые часто заканчивались поломками самолётов, а то и катастрофами. Если во время посадки допустить отклонение по высоте выравнивания или несоразмерные движения ручки управления самолётом, то это может привести к грубому удару колесами о землю. За счёт амортизации стоек шасси и отклонения руля высоты самолёт может энергично отделиться от земли со следующими грубыми приземлениями и увеличением высоты подскока с разрушением передней стойки шасси и другими непредвиденными последствиями.
Как говорят, Бог миловал, и в полку удавалось предотвращать подобные отклонения на посадке даже во время полётов курсантов, так как каждый лётчик и курсант отрабатывал в практических полётах с инструктором технику исправления „козлов”. Но случаи в ВВС поломок самолётов на посадке были неодиночные.
Пришлось Николаю Полуйко во время переучивания встретиться в полёте с очень опасной неисправностью. Он выполнял контрольно-показной полёт в передней кабине УТИ МиГ-15. В задней кабине сидел инструктор их звена капитан Швайков. Во время выпуска перед посадкой основные стойки шасси вышли, а передняя осталась на замке убранного положения, о чем свидетельствовали красная лампочка на табло приборной доски и отсутствие механического указателя на носовой части фюзеляжа.
Соответственно инструкции в таком случае необходимо поставить кран выпуска шасси в нейтральное положение и потянуть на себя скобу аварийного открытия замка передней стойки шасси. Выполнив, что положено, Николай потянул изо всех сил за скобу, но никакого эффекта.
― Что-то не выходит, ― сообщил по СПУ Швайкову, который как опытный инструктор на реактивных самолётах был допущен к переучиванию лётчиков и фактически был командиром экипажа спарки.
― Постарайся порвать трос, иначе не поверят, что мы делали всё правильно! Я взял управление самолётом на себя.
Николай двумя руками взялся за скобу, потянул ― хрустнуло что-то в спине, но порвать стальной трос ему было не по силам.
― Напрасное дело!
― Пройдём над стартом, ― сказал Швайков, ― пусть руководитель полётов посмотрит. Бери управление.
Доложили о неисправности руководителю полётов. Тот посоветовал сделать то, что они уже сделали. Ничего не выходило. Над стартом загорелась лампочка „Остаток 300 литров”.
― „Октава”, я ― 220-й, остаток триста! ― доложил Николай.
― 220-й, будете заходить на посадку на грунтовую запасную полосу! Посадка на запасную!
― Я ― 220-й, вас понял! На запасную!
― Подтяни и застопори привязные ремни, ― подсказал Швайков.
― Уже сделал, ― ответил Николай и вспомнил, как когда-то садился на фюзеляж на УЛа-9.
Выполнив четвертый разворот, Николай зашёл на заснеженную запасную полосу, параллельную искусственной полосе. Хотя он действовал спокойно, но сердце ускорено стучало в грудь ― что там, на земле их ожидает? А если самолёт носом зароется в землю? Может сорваться и пулемет и придавить ноги. Но мало чего может случиться в случае аварийной посадки!
Земля приближалась. Выравнивание. Самолёт летит над землёй, теряя скорость. Вот он плавно касается основными колесами снежного покрова и бежит на двух колёсах. Николай удерживает посадочное положение как можно дольше, чтобы на меньшей скорости опустился нос на землю. Ручка выбрана на себя полностью, нос плавно опускается.
― Сними ноги с педалей! Закрой стоп-кран, выключи аккумулятор! ― крикнул Швайков, хотя Николай уже это сделал.
Самолёт ускоренно опускает нос и ударяется носовой частью фюзеляжа о землю.
Необычное положение лётчиков ― головой вперёд.
Скрежет металла.
Разворот на 90 градусов.
Самолёт остановился.
Стало тихо. Лишь шипела вода от талого снега, что набился в воздухозаборник, поднимая клубы пара, создавая впечатление, что самолёт горит.
Машина с людьми, пожарная, санитарная машины мчат к месту аварийной посадки. Лётчики открыли фонари, вылезли из кабин и скользнули по крылу на землю.
Прибывшие инженеры подняли носовую часть фюзеляжа и подставили козелок. Всем интересно знать, не напутали ли что-то лётчики. Инженер эскадрильи залез в переднюю кабину и потянул за скобу ― стойка не выпадала. Открыли щитки ниши носовой стойки, отсоединили от замка и выпустили носовую стойку. Претензий к лётчикам не возникло, и они поехали докладывать начальству о событии.
Выполнение программы переучивания складывалось не совсем удачно из-за значительных перерывов в полётах. Основной причиной этого были сильные морозы в январе и феврале. Если температура внешнего воздуха на уровне земли опускалась ниже 35 градусов, полёты прекращались. Ограничение было установлено из-за тяжёлой работы технического состава при таких низких температурах. Невозможно было обслуживать авиационную технику, так как техник и механик больше операций по подготовке самолёта к полёту выполняют голыми руками, иногда втыкая их для согревания в меховые рукавицы, которые висели на верёвках через шею, как привязывали родители их малым детям, чтобы не потеряли. Было особенно тяжело слить отстой керосина, перед полётом, чтобы предотвратить образование в полёте кристаллов в случае наличия в топливе воды. Иначе это могло бы привести к забивке льдом фильтров и остановке двигателя в полёте. Слить отстой можно только голой рукой, и тем самым облить им руку, которая сразу же обмерзала.
Не легче зимой бывает и лётчику. В целом зимнее лётное обмундирование обеспечивало защиту от холода. Надевалось шерстяное белье, на него шерстяной свитер и брюки, кожная куртка, сверху меховой костюм. На ноги надевали простые носки, на них шерстяные, затем меховые носки, потом унты. Кабина герметическая и хорошо обогревалась горячим воздухом, который забирался за компрессором двигателя. Температура в кабине регулировалась лётчиком специальным краном. Но первый вылет самолёта после ночной стоянки на морозе доставлял лётчику много неприятностей. Все металлические детали в кабине ― и ручка управления самолётом, и рычаг управления двигателем (РУД) нахолаживались до такой степени, что холод проходил через меховые перчатки, сковывал пальцы. Доходило и до обморожения рук.
Каждый из лётчиков пытался не попасть первым на вылет на данном самолёте. Но кто-то должен был лететь первым. Чаще всего первыми попадали молодые лётчики и те, кто переучивался.
Полетел и Николай Полуйко впервые в тридцатиградусный мороз на самолёте МиГ-15бис после ночной стоянки. Пока двигался, запуская двигатель и закрывая фонарь, не обращал внимания на холод, хоть и чувствовал его жгучее дыхание. А когда начал выруливать, взяв правой рукой ручку, а левой РУД, то уже не мог их покинуть, чтобы потрясти или поплескать руками, ибо нужно всё время изменять обороты двигателя и пользоваться тормозами. К ВПП ещё далеко, а пальцы уже занемели. Когда стоял перед ВПП, ожидая посадку и освобождение полосы садящимся самолётом, поплескал руками, но не почувствовал облегчение ― руки болели.
Получив команду „На полосу!”, Николай быстренько вырулил и взлетел. Негибкими пальцами убрал шасси и закрылки. В наборе высоты прижал РУД зажимом, чтобы не отходил назад, ручку зажал коленями и снял перчатки. Пальцы стали белыми, как меловая бумага. Начал тереть рука о руку, испытывая лишь боль. Приходилось всё время поправлять положение ручки, ибо самолёт плавно накренялся. Кабина постепенно наполнялась теплом от наддува горячего воздуха, а руки не отходили. Уже и в зону пришёл, нужно выполнять пилотаж, но руки не отходят. Ввёл в плавный вираж с небольшим креном и продолжал оттирать руки. Наконец, боль начал постепенно уходить, и пальцы покраснели.
Выполнил пилотаж без будь какого удовлетворения и вернулся на аэродром. В дальнейшем Николай нашёл в своём домашнем хламе старые краги, которые получил ещё на Дальнем Востоке, и оставил перчатки к более теплым временам.
Над училищем нависла угроза остаться не только без центрального аэродрома, но и центральной базы. Новосибирский аэродром ГВФ находился внутри города, имел короткую полосу и не имел возможности нарастить ее под реактивные гражданские самолёты, которые едва лишь входили в эксплуатацию. Пока временно, а, видно, и насовсем, для посадки, обслуживания и вылета лайнеров Ту-104, которые делали два рейса в сутки, использовали аэродром „Толмачёво”. Для этого рядом со стоянками самолётов Сибирского училища были построены временные сооружения аэропорта для регистрации и ожидания пассажиров. Их привозили с центрального аэровокзала только тогда, когда прилетал самолёт, и было понятно, что он может лететь дальше.
За час до прилёта пассажирского самолёта на диспетчерский пункт аэродрома училища приходила группа руководства полётами ГВФ. Полёты самолётов училища закрывались, и осуществлялся приём лайнера. В конец ВПП высылались пожарная и санитарная машины на случай загорания колёс самолёта, что случалось почти через одну посадку. После приземления на пробеге из-под колёс появлялся сизый дым, потом пламя, и в конце пробега колёса полыхали, охваченные пламенем и чёрным дымом. Пожарная машина быстро подъезжала к самолёту, заливала колёса огнетушительной пеной, и пожар прекращался. Вслед подъезжали трапы и автобусы, в которые пересаживались пассажиры, и их везли к импровизированному аэропорту.
Лётчикам было понятно, что аэродром отберут. Впоследствии они привыкли к соседству гражданской авиации, зачастую после полётов заглядывали в кафэ зала ожидания пассажиров, чтобы выпить бутылку пива. Это было необычно для военного аэродрома, и в то же время ― неплохо.
Офицеры знали, что на юге, в городе Алейск Алтайского края строится военный городок для нового места базирования Сибирского военного авиационного училища лётчиков, куда осенью должен перебазироваться штаб училища, учебно-лётный отдел, авиационный полк и батальон аэродромно-технического обеспечения, полностью освободив военный городок для гражданской авиации.
Освоившись в новом коллективе, Николай почувствовал значительную разницу в микроклимате обоих полков, во взаимоотношениях между офицерами одного ранга, между начальниками и подчиненными, между лётным и техническим составом. Невзирая на более сложную авиационную технику, а, возможно, и благодаря ней, в этом полку отношения между людьми были более демократическими, мякшими. Меньше было военного педантизма и формализма. Лётчиками не воспринималось хвастовство, напыщенность, высокомерие.
Старшие не поучали младших, а помогали понять, что и как надо делать. Если в предыдущем полку можно было обратиться с каким-то вопросом только к своему командиру звена, а уж он имеет право решать со старшим по команде, то здесь не было ни нарушением, ни признаком плохого тона обратиться непосредственно к любому старшему начальнику включительно до командира полка. Если в предыдущем полку командира полка за четыре года Николай ни разу не видел на полётах, то в этом полку за год только он летал с командиром полка на проверку два раза. Больше приходилось летать и с заместителями командира полка. Только вышел срок присвоения очередного воинского звания, как Полуйко был уже капитаном.
Совсем по-другому отнеслись в полку и с вопросом обучения в академии. В предыдущем полку Полуйко неоднократно писал рапорты с просьбой отпустить его для обучения в академии, а их ему возвращали с отказом: „А кто будет учить курсантов?” В этом полку он только намекнул, да ещё в первый год пребывания в полку, что хотел бы поступить в академию на заочный факультет, как ему ответили:
― Имеешь право. Если есть желание и уверенность, то пиши рапорт.
Полуйко и не поверил, что так легко может развязаться такой ранее сложный вопрос, который не мог был и стоять в предыдущем полку.
Написав рапорт, Полуйко узнал, что ещё один лётчик их эскадрильи капитан Кудинов, который был переведён в этот полк вместе с Полуйко, не сговариваясь с ним, подал подобный рапорт.
Командир эскадрильи подполковник Карабанов, когда к нему Полуйко зашёл с рапортом, сказал:
― Что это вы ринулись на учёбу? Многовато из одной эскадрильи. Кудинов тоже собирается в академию. Но что поделаешь? Я возражать не буду. Вы же помните, что часть работы кладёте на плечи своих товарищей. Во время поездок и сборов они будут за вас работать. Так что не подведите своего коллектива ― готовьтесь к вступлению и учитесь, как следует, чтобы труды не пропали даром.
Он взял рапорт и написал под ним своё ходатайство о предоставлении разрешения на учёбу.
Николай с Ниной субботним вечером прогуливались у своего дома, когда к ним подошёл комэск подполковник Карабанов.
― Добрый вечер, ― поздоровался он. ― Давно получали письма из дома?
― Где-то с месяц тому назад, ― ответил Николай, настораживаясь: к чему это он спрашивает?
― У вас дома несчастье с братом, ― сказал комэск. ― Разбился на мотоцикле.
Нина ойкнула. Николай несколько секунд стоял, потрясенный, потом тихо спросил:
― Ка-ак разбился?.. Откуда вам известно?
― На имя командира части пришло письмо от вашей сестры. Они с мамой решили вам не сообщать, боясь, что вы будете переживать, и это негативно скажет на полётах. Его похоронили неделю назад. Просили сообщить. Я вам сочувствую. Вам нужен отпуск? Поедете домой?
― По-видимому, нет, ― размышляя, ответил Николай. ― На похороны я не успел, а у меня ещё вон проблема, ― он кивнул на Нину, которая была беременной, и по их расчётам не позже чем через два месяца кто-то должен появиться на свет Божий.
― Ну, смотрите. Если надумаете, я возражать не стану.
Карабанов пошёл, а они стояли грустя. Нужно же так!..
Прошлой осени Иван вернулся из армии. Он служил в Подмосковье в зенитно-ракетной части в гарнизоне Кубинка. Будучи в отпуске в Москве, Николай заезжал к нему в часть. Ваня, как и все солдаты, ожидал на „дембель”, строил планы на будущее.
Вернувшись в родные пенаты, Ваня поставил условия отцу: купить ему мотоцикл. Его уговаривали, мол денег нет, они нужны и на хату, которую нужно перестроить, ибо и мала, и старая, да и страшно на мотоцикле, много уже побилось горячих голов. Но Иван стоял на своём.
― Если не купите, то поеду в город, устроюсь на работу, заработаю денег и куплю мотоцикл.
― Что ты, сынку, ― причитала мать, ― нам для тебя ничего не жалко. Пусть уже Николай рискует, он лётчик, а тебе зачем рисковать?
― Мамо, если кому-то написано утонуть, то он не сгорит. Я буду ездить аккуратно.
― Купим тебе мотоцикл, ― отозвался отец.
И купили.
Иван с первого дня неистово гонял мотоциклом по хутору, пугая родителей, удивляя ребят и захватывая девушек. Разворачиваясь на большой скорости перед конюшней, он не вписался в вираж, и центробежные силы бросили его и мотоцикл на стену, не оставляя шансов на жизнь.
Аэродром „Толмачёво” с наступлением тёплого периода серьёзно начали приспосабливать к полётам гражданской авиации. Строили необходимые сооружения, аэровокзал, оборудовали взлётно-посадочную полосу, рулёжные дорожки, стоянки самолётов и тому подобное. Полёты училища мешали выполнять эти работы, поэтому принято решение прекратить их и перебазировать лётные подразделения на другой аэродром училища. Таким аэродромом выбрали аэродром „Евсино”, который располагался возле одноименной железнодорожной станции южнее Бердска.
Обе эскадрильи полка перелетели в Евсино. На этом грунтовом аэродроме на МиГах ещё не летали. Выбрали направление ВПП, которое совпадало с подавляющим ветром, определённым по розе ветров, маркировали её, прикатали и начали плановые полёты. Сначала тренировались сами лётчики, а затем летали с курсантами. Лётчики, которые переучивались, выполняли зачётные полёты со старшими начальниками на допуск к инструкторской работе на реактивных самолётах.
Капитану Полуйко досталось лететь на допуск к инструкторской работе с командиром полка подполковником Соляником.
Хотя лётчики и не трусливого десятка, но всегда волнуются во время полёта со старшим начальником, причем, чем старший начальник, тем волнение сильнее. И не потому он волнуется, что не справится с заданием, а чаще всего потому, что он боится не понравиться своим пилотированием, начальник может поставить низкую оценку, дать дополнительные полёты на улучшение качества пилотирования. А это снижает престиж лётчика в глазах своих товарищей, а ещё хуже ― в глазах курсантов, ибо авторитет инструктора ― половина успеха в обучении лётному делу.
Подполковник Соляник был ровным в отношении к своим подчинённым как на земле, так и в воздухе. Весь полёт он сидел молча, не вмешивался в управление, во время разбора полёта спокойно дал замечание, поставил хорошую оценку и разрешил инструкторские полёты с курсантами на все освоенные виды лётной подготовки. Николаю даже понравилось лететь с командиром полка.
С получением допуска к обучению курсантов на самолётах МиГ-15 Полуйко определили лётную группу из трех курсантов: Зелепухин, Ибрагимов, Кондаков. В сравнении с переходным самолётом, где лётные группы были восемь-девять курсантов, на реактивных самолётах лётные группы были немногочисленные ― всего три-четыре курсанта. Это объяснялось тем, что инструктор на спарке может реализовать 5-6 заправок самолёта. Одной заправки топливом хватает на один полёт в зону (на атаки воздушной цели, воздушный бой, стрельбу на полигоне и тому подобное), по маршруту (с подвесными топливными баками) или три полёта по кругу. Для отработки прочных навыков необходимо в лётную смену планировать каждому курсанту не менее трех полётов по кругу или двух на другие виды лётной подготовки. Поэтому более четырёх курсантов инструктору давать нецелесообразно.
Более жёсткие требования и к физической нагрузке на инструктора в полётах: не более четырех зон на сложный пилотаж и воздушный бой, восемнадцать полётов по кругу в случае взлёта с конвейера.
Курсанты значительно легче осваивают технику пилотирования реактивного самолёта. Во-первых, они вообще имеют больший налёт, а, во-вторых, значительно легче освоить взлёт и посадку реактивного самолёта из-за отсутствия гироскопической реакции воздушного винта.
Летали в Евсино шесть дней в неделю, воскресенье ― выходной. Кто не привлечён к дежурству, тот мог в субботу ехать в Толмачёво к своим семьям. Ехать нужно было с Евсино рабочим поездом, который шёл после обеда в Новосибирск. Нужно было спешить, чтоб успеть на него попасть, поэтому после полётов наскоро переодевались и бежали на вокзал, не обедая.
Было ещё сложнее в Новосибирске. Расписание движения поездов было таким, что рабочий поезд с Евсино встречался на одной из городских остановок с электричкой на Толмачёво так, что когда поезд останавливался, электричка отправлялась. Притом эта встреча происходила на двух уровнях ― поезд сверху, электричка снизу. Нужно было бежать по ступеням, и, как правило, они не успевали. Поэтому, когда поезд подходил к разъезду, умеряя поступь, офицеры прыгали на крутую насыпь, скатывались вниз и бежали к электричке, которая только что подходила к своей платформе.
Успевать то успевали, но они, таким образом, становились „зайцами”, ибо билеты купить не могли. А здесь уже шли контролёры штрафовать безбилетников. Они о ситуации знали, и в субботу выполняли недельный план штрафов. Невзирая на то, что к станции Обь электричка идёт минут двадцать бригады контролёров успевали обслужить всех безбилетников. Ничего не сделаешь, нужно платить. Лётчики даже шутили на этот счёт.
Подходит контролёр к одному из лётчиков и спрашивает:
― Ваш билет?
Тот молча достаёт из кармана червонца и протягивает контролёру.
― Ваш билет? Тот молча достаёт из кармана червонца и протягивает контролёру.

Второй лётчик, что сидит рядом, замечает:
― Можно без сдачи.
Никакие уговоры, ссылки, что с собой нет денег, что не успели купить, не принимались к сведению.
Не могли ничего сделать и начальники, которые знали о проблеме. Офицеры договаривались и посылали одного из группы раньше, он покупал билеты, но были неоднократные случаи, когда поезд на минуту-две опаздывал и пропадали деньги, а им приходилось ожидать очередную электричку возле пяти часов, теряя такое драгоценное и короткое время общения с родными женой и детьми.
У Николая всё больше и больше болело сердце за ту ситуацию, что складывалась с его семьёй. Нина была на последних днях. Саше четыре с хвостиком. Если Нина пойдёт в родильный, то за ним некому будет присматривать. А возраст такой, что всё ему интересно, кругозор расширяется. Некому следить за его поведением на улице. Николай просил соседку Валентину помочь Нине, если придёт время, приглянуть за Сашком. Она обещала, но тревога его не бросала.
Сосед, подполковник Поляков, хоть и занимал высокую должность заместителя начальника политотдела училища, но был простой в общении, с первого взгляда в нём нельзя было признать политработника. Он был уже в годах. Голова его совсем побелела. Жена Валентина была намного младшая от него. Воспитывали они дочку семи лет, которая родилась от их общей жизни.
Говорили, что Поляков имел семью, но по какой причине он её покинул, Николаю было неизвестно. Ему было неудобно затрагивать этот вопрос во время длинных разговоров на общей кухне, когда выдавалось им поужинать вместе.
Жили Поляковы дружно, если не принимать во внимание то, что иногда спорили из-за его страсти к спиртному. Денег у него не хватало на выпивку, ибо ещё платил алименты предыдущей семье. То он на кухне держал макитру, в которой делал брагу. Когда она вызревала, он прикладывался к ней и был счастлив.
Однажды ночью Николай с Ниной проснулись от крика Валентины на кухне. Они выскочили в коридор и увидели такую картину. Валентина стоит посреди кухни босая, ноги погрязли в каком-то месиве, растекшем по полу кухни. На крик выбежал и Поляков, нарвавшись на истерический крик жены:
― Чтоб тебя разорвало с твоей закваской! Когда уже ты нажрёшься? Смотри, что ты натворил со своей брагой!
― Валечка, душечка, прости мне. Я не знаю, чего она побежала. Я сейчас всё уберу.
Полуйко, пожелав спокойной ночи соседям, пошли досыпать.
Знал подполковник, чего побежала закваска. Он не рассчитал и переборщил дрожжей, чтоб бражка была более крепкой. Его не всегда брала та, которую он делал до этого.
Однажды сосед позвонил по телефону дежурному по лагерю, чтобы передали Полуйко, что Нина в роддоме. Николай пошёл до комэска, доложил ему о ситуации и попросил его отпустить домой на возможное время. Подполковник разрешил и сказал:
― На много отпустить не могу. Сам знаешь ― летать нужно с курсантами. Привезёшь из родильного ― отсчитывай 10 дней, поможешь сперва. Если всё будет в норме, сразу в лагерь.
― Благодарю, товарищ подполковник. Сразу буду.
― Если возникнут какие-то сложности, докладывай ― что-то придумаем. Пусть везёт вам.
Поехал Николай в тревоге и за Нину, и за Сашу. Где он сейчас?
Сашу он встретил на улице ― игрался во дворе.
― Папа, папа! А мама в больнице братика покупает. А я тётю Валю слушаюсь и никуда не хожу, ― повиснув на руках отца Сашко.
― Молодец, сынок, пойдём домой, соберёмся и поедем к маме.
― И я поеду?
― Да, поедешь.
― Ура-а!
Валентина рассказала Николаю:
― Нине стало плохо. Я вызывала скорую помощь, и отвезла её в роддом в Новосибирск.
― Благодарю Вас, Валентина Семёновна, мы сейчас с Сашком поедем.
― Куда вы поедете на ночь, глядя? ― возразила Валентина. ― Вот тебе телефон роддома. Иди на почту и звони по телефону. Узнай, как там она, а утром завтра и поедете.
Пошёл Николай на почту, расположенную в военном городке. Саша побежал вместе с ним. Дозвонился до родильного. Там сказали, что Нина чувствует себя удовлетворительно, но ещё никого нет, ожидают с минуты на минуту.
― Помоги ей, Матерь Божья, ― прошептал Николай.
― Ещё не купила мама братика? ― спросил Саша, забегая перед отцом и заглядывая ему в глаза.
― Ещё нет.
― А что, она там в очереди стоит?
На следующий день утром Николай с Сашком поехали навестить маму. В приёмной сказали, что Нина родила сына. Всё в порядке. Мама и рождённый чувствуют себя хорошо. Можно написать записку.
Николай быстро написал несколько слов на лоскутке бумаги и передал медсестре. Через полчаса она вынесла записку от Нины:
„Здраствуйте, мои дорогие! Я чувствую себя хорошо. Коля, приготовь приданое, оно в шкафу. Купи сестре коробку красивых конфет и шампанское, отдашь, когда будете меня забирать. Мне ничего не нужно. Устала. Хочу отдыхать. Приедете завтра. Целую”.
Братика назвали Владимиром.
Через три дня забрали его домой, и начались полные тревоги и счастливой заботы дни и ночи. Купали, пеленали, носили на руках, когда не спал. Делали всё, что было положено в таких случаях. А дни, так щедро выделенные Николаю комэском для помощи маме, очень быстро проходили. Он представлял себе, как будет тяжело хозяйничать с малым, а ещё нужно будет бдеть за старшим, у него ещё мало понятливости.
Промелькнуло две недели, как один день, и Николай опять очутился в лагере. Именно в августе начались интенсивные полёты с курсантами. Времени до окончания полётов в лагере оставалось мало, а нужно выполнить большой объем программных курсантских полётов.
Не покидала мысль о семье. Николай переживал, что не может помочь Нине. Он старался что-то сделать для неё, когда на выходной день приезжал из лагеря. Но она понимала, что и Николаю нужно отдохнуть, ибо он тоже истощался нагрузкой на работе.
Обстановка у Николая осложнялась ещё и тем, что он надумал поступать в академию. Он понимал, что его ожидает напряженная работа по подготовке к вступительным экзаменам, ибо прошло много времени с тех пор, когда он изучал предметы, по которым должны были проводиться вступительные испытания, и он в значительной степени забыл, что изучал, а некоторые и совсем не изучал, учась в техникуме гуманитарного профиля.
Больше всего тревожило то, что курс средней школы по математике и физике в техникуме проходился поверхностно, а вступительные требования к вступающим в академию по этим предметам были значительны. Именно был период пересмотра отношения к подготовке офицерского состава. В академии вводился курс высшей математики, и на ее базе пересматривались программы других учебных дисциплин. Поэтому Николаю нужно было серьёзно готовиться к вступлению.
Он поставил перед собою цель перерешать все кряду до единой задачи, которые были в сборниках задач за последние три класса средней школы по алгебре, геометрии, тригонометрии и физике. И упрямо добивался своего. Если какая-то из задач не выходила, он обращался к учебникам, справочникам, дополнительной учебной литературе, но не оставлял её нерешённой. Иногда приходилось по несколько дней тратить на одну из таких сложных задач, но он не шёл дальше, не закончив предыдущей.
Работы было много, времени маловато, поэтому Николай чётко спланировал своё время и пытался не отступать от плана, если это зависело от него самого. Он всегда имел с собой учебник или другое пособие, необходимое для подготовки по программе вступительных экзаменов, который ему прислали из академии.
Даже получив десятидневную путёвку на отдых в доме отдыха „Ельцовка”, что в северном предместье Новосибирска на реке Оби, Николай поехал туда, набрав с собой чемодан книжек и тетрадей. Всё время он потратил на подготовку.
Часто, когда была такая возможность, Полуйко и Кудинов готовились вместе, обсуждая непонятные вопросы.
Постепенно знания прибавлялись. И чем больше они познавали, тем более им казалось, что они знают ещё очень мало.

Николай Полуйко с Сашей и Василий Кудинов с Наташей. Толмачёво, 1958 г.

.

3

.
В конце сентября поступила команда училищу и Толмачовскому полку перебазироваться на аэродром Алейск. Прибыл под погрузку железнодорожный эшелон. Николай, которому пошли навстречу, учитывая сложность перевозки семьи, был назначен в состав наземной команды, которая сопровождала эшелон. Он принимал участие в погрузке имущества эскадрильи, а также помогал Нине собрать вещи, загрузить их в вагон, разместиться с детьми вместе с другими семьями лётчиков в пассажирском вагоне. Получив пистолет с патронами, Николай должен был охранять имущество эскадрильи.
Отбыли со станции Обь под вечер. Прощай очередной гарнизон! Хоть и короткое время пришлось пожить в нём, но останутся добрые воспоминания и об условиях, и о людях, с которыми пришлось вместе жить и работать. Здесь родился Володя, желаемый член их семьи. Лишь одну грустную весть здесь они получили о гибели брата Ивана, но она не имела никаких отношений к гарнизону.
Эшелон прогремел мостом через широкую Обь и остановился на товарной станции Новосибирск. Он простоял всю ночь. Николай ходил возле вагона с имуществом эскадрильи, меняясь со своим товарищем. Наконец, на рассвете эшелон отправился дальше к югу. Проехали знакомые места ― Бердск, Евсино ― и под вечер дошли до Барнаула. Здесь тоже стояли почти всю ночь, и на станцию Алейск добрались лишь в полдень.
Военный городок, в котором должен был разместиться штаб училища, жилые дома офицерского состава, располагался на околице небольшого аккуратного города Алейск ― районного центра Алтайского края. Городок ещё ускоренными темпами достраивался, когда в него въехали со своими детьми и необременительным сокровищем супруги Полуйко. Ещё не было завершено строительство штаба, казарм, учебно-лётного отдела, жилого дома. Но четыре трехэтажных дома уже ожидали своих жителей.
Получили в одном из этих домов на третьем этаже трехкомнатную квартиру на двух и капитаны Полуйко и Кузнецов, лётчики второй эскадрильи. Полуйко с двумя детьми получил две комнаты, Кузнецову, как бездетному, досталась одна. Кузнецов к тому времени находился в лагере, да и был он ещё одинокий, ибо его жена не вернулась из геологической экспедиции, в которой она принимала участие как геолог по специальности. Кузнецов до этого ещё не имел никакого жилья, а перебивался общежитиями.
Николай спешил как-то устроить в квартире привезённое эшелоном, ибо должен был покинуть Нину с детьми дома, а сам вечерним поездом ехать в Евсино перегонять самолёты. Наскоро расставили, что могли, по комнатам, на кухне и в ванне. Едва лишь начал собираться на вокзал, как в смежной комнате что-то зашумело, захлюпало. Николай ринулся туда и увидел, что с потолка в углу льётся вода. Горячая вода, паруя, сбегала по стенам, разливалась по полу, заполняя комнату.
Николай выбежал на лестничную клетку, по стремянке вылез на чердак и увидел, что из трубы отопительной системы льётся вода, заполняя пространство между перегородками чердака. Не зная, что делать, он сбегал в квартиру, взял корыто и ведро, жене приказал бежать в котельную, и предупредить об аварии. Опять полез на чердак, подставил под поток воды корыто и, набирая ведром воду, стал выливать её в смотровое окно.
Спотыкаясь через неравенства чердака, Николай бегал туда-сюда с ведром, а вода все не прекращалась. Она наливалась в корыто, переливалась через его края, и как он ни бегал, не успевал выбирать. Уже едва держался на ногах, когда появился слесарь.
― Что-либо делайте, ибо я должен бежать на вокзал, а то опоздаю! ― крикнул ему Николай.
Слесарь посмотрел на него, на воду и спокойно сказал:
― Это нужно перекрывать в подвале, а у меня нет ключа.
― А где же он есть? ― в отчаянии сказал Николай.
― А кто его знает? Может, в котельной. Сейчас схожу.
― Да бегом, я уже не могу держаться!
Ещё десятка два вёдер воды вылил Николай, пока не прекратилась бежать вода. Он забрал ведро и корыто, слез с чердака, быстро умылся, переоделся в сухое, что ему подготовила Нина, схватил шлемофон, кислородную маску, планшет.
― Ну, держись, ― уже на ходу крикнул Нине и побежал на вокзал.
Вокзал был недалеко, но он выбежал на перрон, когда поезд уже тронулся. На ходу Николай уцепился в перила и заскочил в вагон. Проводник покрутил головой и пробрюзжал:
― Спят до последнего, а затем цепляются. Так и под колёса угодить можно.
― Так сон красивый снился, отец. Нельзя было оторваться, ― нашёл в себе силы ещё и пошутить Николай.
Он прошёлся вагонами, нашёл своих лётчиков, которые заняли в вагоне два смежных купе, и бессильно упал на скамью.
― Где тебя носит? ― спросил штурман эскадрильи капитан Кузуб. ― Мы уже думали, что ты не придёшь. Что случилось?
Николаю не хотелось отвечать. Он вмиг почувствовал невероятную усталость ― тело ныло, голова гудела, наступило безразличие ко всему.
― Исправлял ошибки строителей, ― нехотя проговорил Николай. ― Можно мне отдохнуть? Где моя полка?
― Как хочешь, ― сказал Кузуб. ― Выбирай любую, которая по нраву?
Николай влез на верхнюю полку, подложив сумку со шлемофоном под голову, и забылся тревожным сном. Он прошлые две ночи почти не спал, охраняя вагон, лишь отрывками дремал днём. Не встал он и тогда, когда друзья звали его поужинать. Не просыпался, пока не приехали на станцию Евсино.
Первый день готовились к перелёту. Проложили маршрут, выполнили расчёты полёта. На следующий день сделали облёт самолётов. Погода ухудшалась. Проходили снежные заряды, друг за другом. Все понимали, что пройдёт день-два и невозможно будет взлететь. Будет нужна специальная подготовка снежного покрова, а техники для этого в лагере нет.
Наконец, 16 октября выдалась нормальная погода, и эскадрилья поднялась в воздух. Николай перегонял спарку, которая была закреплена за его экипажем. Через полчаса после взлёта над городом Алейск и новым аэродромом пронеслась эскадрилья серебристых МиГов, которые после эффектного роспуска пошли на посадку.
После посадки все поспешили на Ли-2, который отвёз лётчиков опять в Евсино для перегонки других самолётов. Вторым рейсом в тот же день Николай перегнал МиГ-15бис.
Две недели понадобилось полку, чтоб устроиться и начать плановые полёты на новом, ещё не освоенном аэродроме. Лётчики изучали район полётов, инструкцию по выполнению полётов на аэродроме „Алейск”, которая была разработана штурманской службой училища и полка, согласованная с государственными органами управления воздушным движением и утверждена командующим ВВС Сибирского военного округа.
Аэродром „Алейск” расположен в четырёх километрах к северо-западу от одноименного города и в 120 километрах юго-западнее Барнаула ― столице Алтайского края.
Район аэродрома представляет собой равнинную местность с характерными линейными и площадными ориентирами, облегчающими визуальную ориентировку с воздуха. С востока район полётов ограничивается рекой Обь, где она рождается возле населенного пункта Бийск путем слияния Катуни и Бии. Получив мощный поток воды, Обь вырывается на запад, проходит возле ста километров и, пополнившись полноводным Чарышем, делает крутой поворот к Северу, получает воды Аллея и направляется в Барнаул. Там она огибает город, делая опять крутой поворот на запад, получает из правого притоку Чумыша солидную поддержку, добегает до Камня-на-Оби, опять делает широкий заворот на Северный Восток и возле Бердска направляется в сторону Новосибирска, где ее воды останавливаются рукотворной преградой, образовывая море.
C Юга район полётов ограничивается предгорьям Алтая. Запад района характерный тремя параллельными лесными полосами узких, семи-десяти километров ширины долинах рек с каскадом вытянутых в том же направлении озёр. Между этими полосами, которые хорошо видны с воздуха в ясную погоду любого времени года, расстояние двадцать-тридцать километров. Они направлены с Южного Запада на Северный Восток и упираются в реку Обь. Ближайшая к аэродрому полоса проходит на расстоянии от него тридцати километров.
Сам Алейск стоит на реке Аллей и представляет собой небольшой город со станцией на железнодорожной магистрали, что соединяет Новосибирск и Барнаул со Среднеазиатскими республиками. Железная дорога считалась ещё одним из характерных линейных ориентиров района полётов. К северу от аэродрома „Алейск” на расстоянии пятидесяти пяти километров располагался второй аэродром Сибирского училища ― „Топчиха”, на котором базировался второй учебный полк самолётов МиГ-15бис.

Капитан Полуйко. Аэродром Алейск. 1958 г.

.
Не успел полк начать полёты, как в гарнизоне возник банальный скандал с поведением одной из жительниц военного городка, расположенного при аэродроме на расстоянии от жилищного военного городка и штаба училища до четырёх километров. Строительство этого военного городка тоже ещё не закончено, но уже функционировали штабы полка и батальона аэродромно-технического обеспечения, штабы эскадрилий с классами предварительной подготовки к полётам, тренажерный комплекс, столовые, казармы курсантов и солдат, бытовые сооружения, склады и тому подобное. Некоторые из них ещё дооборудовувались. В этом городке был построен двухэтажный дом для офицеров и сверхсрочников, которые непосредственно командовали подразделениями солдат, таких как рота охраны, аэродромная рота, а также технико-эксплуатационные части полка и эскадрилий.
Однажды командир роты охраны капитан Тавров, поднялся рано, наскоро умылся, оделся и вышел в осеннюю темень. Адаптировавшись к темноте, он ступил на дорожку, ведущую мимо сараев для дров и угля к казарме батальйона аэродромно-технического обеспечения. Двухэтажная казарма стояла метров около ста от дома, где жил Тавров, поблескивая затемнёнными на ночь окнами.
Обойдя угол казармы, капитан остановился перед освещённым входом с небольшим крыльцом и прислушался. Он услышал торопливые шаги ― кто-то шёл. Неожиданно из-за угла казармы появился сержант срочной службы, помощник командира взвода роты охраны старшего лейтенанта Фридмана. Он спешил и заметил командира роты лишь тогда, когда едва не столкнулся с ним перед крыльцом.
― Куда спешишь? Откуда идёшь? Где был? ― засыпал вопросами капитан.
― Не спится, товарищ капитан. Вот и пошёл прогуляться.
― И где же ты гулял?
― А здесь, за казармой.
― Ну-ну. Заходи, расскажешь, что ты придумал.
Они зашли в казарму. Дневальный, отдав честь командиру, позвал дежурного по роте. Тот доложил, что никаких происшествий за время его дежурства не случилось.
Капитан с сержантом зашли в канцелярию роты.
― Садись и рассказывай.
― А что рассказывать?
― Когда пошёл из казармы. Где был. Что делал.
― Я же уже вам доложил.
― Что ты мне лапшу на уши вешаешь?! ― сорвался Тавров. ― Ты считаешь, что я тебе поверил? Тоже мне звездочёт нашёлся! Выкладывай всё по порядку! Иначе, за самовольное отсутствие разжалую в рядовые, уволю из армии последним. А то и в дисциплинарный батальон отправлю вместо „дембеля”. Выкладывай, как на духу!
Сержант молчал, уронив голову.
― Немедленно выкладывай, где был!
― Был… у бабы, ― тихо вымолвил сержант.
― У какой бабы? Фамилия? Квартира?
― У… жены… Фридмана.
― Что?! С женой своего командира?!
Сержант ещё ниже уронил голову.
― Как же тебе не стыдно? Тебе что, девушек мало, что ты полез к жене офицера? А если бы захватил он тебя с ней?.. Кстати, он сегодня дежурный по части. А ну, если бы он вздумал домой при оружии зайти ― что бы могло произойти? Тебе что, жить надоело?
― Так она… сама меня пригласила к себе.
― Сама… Сама… А ты… ты… какой головой думаешь? Иди спать, после разберёмся.
Вышел капитан из казармы, а мысли об этом происшествии не выходили из головы. Он даже забыл, чего он сюда приходил в такую рань.
„Вот же падаль! ― думал он. ― Как же теперь сказать Якову? Или, может, самому поговорить с Беллой?.. Но только это ― мертвому припарка. Неоднократно появлялись слухи, что она злоупотребляет доверием Якова. Не сказать ему ― она мне всю роту разложит. По-видимому, нужно сказать. Только тогда, когда сменится с дежурства и сдаст пистолет, ибо ещё беды наделает”.
Николай видел Беллу, среднего роста женщину, которая работала в санитарной части техником-рентгенологом. Не такая она была и красавица, но что-то было в её больших чёрных глазах, в лице, во всей ладной фигуре, что притягивало к себе. Николай тоже почувствовал эту тайную трепетную тягу, когда увидел её в санчасти, проходя мимо. Как будто невидимые силовые линии её биополя тянули к себе и взгляд, и мысли, и желание. Пройдя мимо, он почувствовал, словно, освободился из каких-то пут.
Вечером, когда Яков пришёл домой, Тавров пригласил его в свою квартиру и, взяв слово, что тот не будет прибегать к позорным действиям, поведал ему о его горькой судьбе, пытаясь в то же время предостеречь и успокоить. Яков встретил сообщение более-менее спокойно. Похоже, для него это была не первая новость.
Утром Белла пришла в санчасть на работу с почерневшим кровоподтёком под глазом. Видно, разговор с мужем был у них плодотворным.
Нужно же было так случиться, а может, это для кого-то и не было неожиданностью, что именно в этот день объекты, построенные в военных городках училища, осматривал командующий ВВС военного округа. Не проминул он и санитарную часть, которая ещё полностью не была оборудована, хотя уже давно функционировала. Посетители ходили коридорами, загромождёнными стройматериалами, обходили ящики с оборудованием. Строители почему-то тормозили завершение строительства.
Генерал-лейтенант авиации в сопровождении многочисленной свиты, ибо там было и командование училища, полка, руководство строительной организации, медицинские работники округа, ступил через порог санитарной части. Начальник медицинской службы училища отдал генералу рапорт, и свита направилась дальше коридором.
Вдруг отворилась одна из дверей, и Белла, красуясь кровоподтёком, ступила навстречу командующему.
― Товарищ генерал, разрешите обратиться? ― спросила она.
― Обращайтесь, пожалуйста.
― Я прошу вас перевести меня… моего мужа, старшего лейтенанта Фридмана, служить в другой гарнизон.
― Ну… не время и не место для таких разговоров. А что случилось? ― спросил командующий у Беллы, рассматривая живописный кровоподтёк под её правым глазом.
― Да я… предала своего мужа.
― Ну, и что? Из-за этого нужно переводиться?
― Так я… с солдатом роты охраны, его подчинённым, а муж узнал, ― сердясь на командующего, что он не понимает, о чём идёт речь, выпалила Белла.
― Как же это можно? Да ещё и с солдатом!.. Легче ж солдата перевести, чем офицера с семьёй, ― сказал командующий.
Белла помолчала и вымолвила:
― Так я. Так я не только с солдатом… и с офицерами тоже.
― Мгу?..
― Я была с майором Губановым, ― назвала Белла помощника командира полка по строевой части, ― и с капитаном Прониным, и с Квашнёю, и с Давидзе, а ещё с парторгом полка.
― Хватит вам! Разве же так можно? Что за распущенность?
― Та-а, товарищ генерал, я бы и вам дала, если бы вы меня попросили, ― лукаво стрельнула глазами Белла.
Генерал махнул рукой и пошёл дальше коридором, а начальник политотдела училища сначала побелел, потом покраснел, а, проходя мимо Беллы, не выдержал и прошипел про себя, но она услышала:
― Су-учка!
Через неделю Белла с помощью солдат нагружала на грузовик домашнее сокровище. Мужа не было. Из квартир повыходили женщины и молча, сложа руки под грудями, смотрели на суматоху Беллы. Кто-то прицепил сзади к машине веник.
Закончив погрузку, Белла обошла вокруг машины, увидела веник, привязанный проводом к заднему борту, отвязала его и забросила прочь. Села в кабину рядом с водителем, закрыла дверцы, потом открыла, высунулась и воскликнула:
― Оставайтесь здесь, в глухомани, гусыни!
Потом подумала и прибавила:
― А я давала и давать буду!
Захлопнулись дверцы кабины, и машина покатилась, только пыль закурилась вослед.
Старшего лейтенанта Фридмана перевели в одну из воинских частей Новосибирского гарнизона, с ним поехала и его изобретательная жена. Сержанта тоже перевели в другую часть. А с поклонниками сластолюбцев Беллы расправились беспощадно ― кого уволили из армии, кого снизили в должности, кого исключили из партии. Не одна семья распалась через огласку, которую приобрело это происшествие.
В один из нелётных дней начальник политотдела училища собрал весь офицерский состав на разбор. Сидели и слушали разнос и нотации. Участники сексуальных подвигов стояли под многочисленными взглядами офицеров, понуривши головы. И хотя они уже знали о цене их поступков, им было стыдно перед своими товарищами. Не большая ли плата за короткое и сомнительное краденое наслаждение, хоть и с такой приятной женщиной?
― Кто бегает по бабам?! ― выкрикивал полковник. ― Тот, кто ничего не делает, лентяйничает! Никто из лётчиков не попался на той сволочи! Ибо они вкалывают на аэродроме в задней кабине безвылазно и до третьего пота! А этот Губанов? Выспался, нажрался и ходит по гарнизону, ялдой трясёт и думает, куда бы её сунуть!
Полковник повернулся к виновным, посмотрел на их нахмуренные лица и продолжил:
― Опозорили себя и всё училище на весь округ!.. На все Военно-Воздушные Силы! Позор! Позорище!
Лётчикам, которые только что переучились на самолёт МиГ-15, ещё много чего нужно было на нём освоить. Поэтому они свободное от курсантов зимнее время интенсивно использовали на отработку своей личной техники пилотирования, групповой слётанности, самолётовождения и боевого применения.
Подготовили аэродром. Определили размеры и направление взлётно-посадочной полосы. Снегоуборочной машиной выбрасывали на обочину полосы снег почти до земли. Остальное прикатали. Пометили и очистили от снега рулёжные дорожки, заправочную стоянку. Вытянули для обогрева личного состава железнодорожный вагон, приспособив в нём железную печь. Начали полёты.
Зима, по словам старожилов, оказалась на редкость малоснежной, хотя по сравнению с Новосибирском снегу было вдоволь. До конца зимы ВПП превратилась в широкую канаву ― бруствера были вровень с хвостом самолёта. Когда самолёт бежал по земле, то со стоянки его не было видно, лишь кончик хвоста иногда появлялся над бруствером. Всегда преследовала опасность быть выброшенным на бруствер, снег которого улежался и практически превратился в препятствие. Столкновение самолёта с ним на большой скорости могло привести к взрыву. Поэтому взлёту и посадке уделялось особенное внимание.
Но всё-таки не удалось предотвратить попадание самолёта на бруствер. Молодой лётчик в середине пробега выкатился с ВПП вправо. Все, кто был на аэродроме, услышали сильный удар, скрежет, и увидели, как с места столкновения поднимался большой клубок белого пара, образовавшегося от попадания снега на горячие детали двигателя. Сам самолёт не виден.
Все, побежали на ВПП на помощь лётчику, но руководитель полётов, зная из доклада лётчика по радио, что он в порядке, выстрелом ракеты в сторону бегущей толпы, заставил людей вернуться, ибо нужно было ещё посадить экипажи, которые находились в воздухе. Хотя руководитель полётов принял решение посадить последние самолёты на запасную полосу, которая была только прикатана та приглаженная, и неизвестно, чем закончится посадка на неё, он не исключал, что ему придётся сажать самолёты и на основную полосу.
Обошёлся инцидент благополучно ― на самолёте сорвало лишь щитки шасси, погнуты закрылки и сломалась штанга ПВД. Помогло и то, что правый бруствер был ниже левого.
Другие самолёты сели на запасную полосу.
После этого случая закрыли полёты, и всем составом полка и батальона ломами и лопатами разбрасывали брустверы, хотя опасность полностью и не исчезала. Во всяком разе, при выскакивании самолёта с ВПП лётное происшествие было неминуемо, тяжесть которого зависела от скорости в момент столкновения самолёта с бруствером.
За время офицерских полётов лётчики значительно продвинулись по программе переучивания ― закончили типовые атаки воздушных целей и воздушные бои.
С начала марта начали полёты с курсантами, но успели выполнить лишь по несколько вывозных полётов, и прекратили ― начал интенсивно таять снег. Вполне стали очевидными неминуемые перерывы в курсантских полётах, а это вредно в период вывозной программы. Летать можно было только утром по замерзшей земле. Часов в двенадцать температура воздуха переваливала за нуль, верхний слой земли раскисал, в низинах появлялись широкие лужи, что не обеспечивало безопасность полётов. Полёты закрывались и переносились на следующий день с надеждой, что за ночь мороз скуёт поверхностный слой земли и даст возможность летать.
Именно в это время полк получил задание принять участие в командно-штабном учении округа с привлечением войск. Задание было необычным для учебного авиационного полка училища, но и командование округа понять тоже нужно ― отработка боевых действий наземных войск без участия авиации, без того, чтобы над головой летали самолёты, будет неполным, а авиации, кроме училища, в округе нет. Да и лётчикам училища полезно полетать над головами войск, принять участие в их учении, оторваться хоть на мгновение от монотонных полётов по кругу и в зону.
Погода отвечала требованиям задания и уровню подготовки лётчиков полка. Одно мешало ― состояние аэродрома. Если отпустит мороз, то летать станет опасно. С одной стороны, скользкая поверхность грунта делает невозможным торможение для выдерживания направления на пробеге и остановки самолёта в установленных границах, а с другой ― попадание самолёта в лужу воды может привести к попаданию воды от носового колеса в воздухозаборник и, как следствие, к остановке двигателя, что опасно во время взлёта.
29 марта звено Ильчука получило задание: одновременным ударом после огневого налёта артиллерии в период „Ч”-0.15 ― „Ч”-0.03 уничтожить батарею тактических ракет „Ланс” в районе 2 км западнее Воеводское. Полёт к цели на высотах 100 И 200 метров по маршруту: Алейск, Усть-Чарыш, Бийск, цель. Выход от цели левым разворотом, дальше: Усть-Чарышская Пристань, Алейск.
Взлетели парами. Полуйко ― ведомый командира звена, Швайков в паре с Матвеевым.
Обычный взлёт. Небольшой мороз за ночь утвердил грунт, и ничто не предсказывало неприятностей. Звено собралось в боевой порядок сразу же после взлёта и взяло курс на восток. Ильчук держал высоту 200 метров, скорость 720 км/час. Летели правым пеленгом, ввиду Солнца, которое на те 11 часов дня было уже высоко справа и не мешало держать заданный боевой порядок.
Внизу мелькали квадраты полей, наполовину освобождённые от снежного покрова, населённые пункты, лесополосы. Черно-белая картина местности не вызывала положительных эмоций, но лётчики были возбуждены необычностью полётного задания, ответственностью за качественное его выполнение, ощущением локтя своего товарища, который выглядывал из кабины истребителя.
Полуйко тщательным образом сохранял своё место в строю, помня о том, что от его точного пилотирования будет зависеть легкость пилотирования другой пары. В то же время он не упускал внимания отмечать, где они летели, ибо, на всякий случай, он должен был ориентироваться, если придётся возвращаться самому. Это могло быть тогда, когда возникнет какая-то неисправность и он не сможет дальше выполнять задание.
Через несколько минут на горизонте появился лес. Перед ним Обь с многочисленными рукавами, контрольный ориентир Усть-Чарыш. Вот они пронеслись над закованной в ледовый панцирь Обью, и внизу на белом снежном фоне тёмной зеленью замелькал хвойный лес. Но рассматривать некогда, нужно держаться в строю, скоро и Бийск.
Вышли на цель точно, симитировали атаку и энергичным левым разворотом взяли курс на аэродром. Конечно, без применения оружия по наземной цели, никакого эффекта.
После посадки и доклада командиру эскадрильи о выполнении боевого задания комэск подполковник Ильин сказал:
― Самолёты подготовить к повторному вылету. Заправить подвесные баки. Вам отдохнуть тридцать минут и занять готовность номер один в 12 часов 30 минут. Быть готовыми на вылет парами для авиационной поддержки наземных войск во время их атаки в районе Бийска. Боевое задание: уничтожение целей за вызовом в ходе боя. Атака целей парами с пикирования. Вывод из пикирования не ниже 200 метров. Авиационный наводчик на поле боя „Долина-5”. Зона дежурства над населённым пунктом Бийск, высота не менее 1500 метров. Остаток топлива в зоне дежурства для выхода на аэродром ― 700 литров. Маршрут тот же. Вопросы?
― Задание понято, ― ответил за всех Ильчук.
― И ещё одно, ― продолжил комэск, ― С каждой минутой всё больше тает аэродром. Очень осторожно на рулении, взлёте и посадке. Взлёт и посадка по одному. Выбирайте направление взлёта, чтобы не попасть в большие лужи. Руление на увеличенных дистанциях. Вам, Дмитрий Иванович, оценить возможность взлёта для ведомого и второй пары.
― Вас понял, ― Ильчук тревожным взором обвёл своих подчинённых и пригласил их в комнату отдыха.
― И кому нужны такие полёты? ― с сожалением сам себе задал вопрос Ильчук.
― Понятно, кому! ― отозвался Швайков. ― Авиационное начальство не хочет перед пехотой показать нашу низкую боеготовность, а поэтому и не может отказаться от полётов. Какая нужда требует рисковать только для того, чтобы над ними пролетели самолёты.
― Рисковать не нужно, ― заметил командир звена. ― Нужно быть только внимательнее.
― Вот посмотришь, как быть осторожнее, ― пробрюзжал Швайков. ― Вон как солнце прижигает.
― Не могу ж я отказаться от выполнения боевого задания, ― с досадой вымолвил Ильчук. ― Кто считает себя неуверенным в безопасном выполнении полёта, может заявить сейчас, и никто вас не заставит. Кто не может лететь?
Все молчали.
― Тогда не нужно и балясничать.
Ровно в 12 часов 25 минут лётчики заняли готовность номер один. Каждый из них доложил по радио о готовности и сидел с включённой радиостанцией на прослушивание.
Минут через десять по радио поступила команда:
― 525-й, я ― „Баритон”, Вам запуск парой.
Полуйко, услышав команду, прокричал технику самолёта, который стоял со своим механиком возле самолёта:
― К запуску!
― Есть к запуску! ― ответил техник и закрутил рукой на запуск водителю АПА.
― Я ― 526-й, готов! ― доложил Полуйко, закрыл и загерметизировал фонарь.
Ильчук кивнул головой и начал выруливать, плавно давая обороты двигателю. Было видно, что самолёт вяло выполняет разворот ― заторможенное колесо скользит по раскисшей земле. Едва развернувшись, порулил дальше.
Николай аккуратно начал выруливать, заблаговременно рывками тормозя колесо по развороту, самолёт плавно разворачивался. Манипулируя оборотами двигателя и тормозами, он порулил следом за своим командиром, который уже стоял на взлётной. Остановившись справа, он поднял руку, сигнализируя о готовности к взлёту.
― Я ― 525-й, к взлёту готов! ― доложил Ильчук.
― 525-й, взлётайте по-одному, эшелон тысяча пятьсот! ― дал команду руководитель полётов.
Ильчук пошёл на взлёт. Брызги грязи разлетались из-под колёс самолёта во все стороны, но самолёт продолжал разбег. Вот он уже скрылся за серым следом, который поднимался за его хвостом и плавно оседал на землю. Николай пристально всматривался в этот след, пытаясь увидеть самолёт. Наконец, над серой полосой он поднялся, поблескивая крылом на солнце.
― 526-й, взлетайте! ― послышалась команда руководителя полётов.
Николай, не тормозя, плавно вывел полностью обороты двигателя и начал взлёт. Выдерживать направление взлёта не вызывало сложности, самолёт разгонялся. Что происходило за хвостом, Николай не видел. Он поднял носовое колесо, самолёт продолжал набирать скорость, но очень медленно. Уже возле границы аэродрома он оторвался и завис над землёй, набирая скорость. Николай убрал шасси, потом закрылки. И здесь он увидел, что Ильчук выполняет разворот. Начал сближаться и после разворота пристроился в правый пеленг.
― 526 на месте! ― доложил ведомый.
Напряжение спало. Высота набрана, Заданный курс взят. В эфире тихо, никто не летает. Приближаясь к Оби, Николай услышал голос руководителя полётов:
― 527-й, я ― „Баритон”, вам готовность номер два.
Это команда ведущему второй пары Швайкову.
― 527 понял.
„Все. Значит, больше запусков не будет”, ― подумал Николай, и в это время ведущий покачал крылом. Николай приблизился, чтобы было видно Ильчука. Тот, похлопав себя по наушникам шлемофона, и показал рукой вперед. Николай понял, что в того отказ радиосвязи и ему надлежит выйти вперёд и выполнять задание, а Ильчук становится ведомым. Неожиданная обстановка. Что делать? На земле они такой случай не обсуждали. В инструкции в таком особом случае полёта требовалось прекратить выполнение задания и идти на аэродром посадки.
Николай вышел немного вперед и рукой помахал назад, мол, нужно возвращаться. Ильчук решительно показал рукой вперёд и, нырнув вниз, перешёл на правую сторону, занял место ведомого.
Подходя к зоне дежурства, Полуйко доложил авиационному наводчику, решив пользоваться позывным ведущего:
― „Долина-5”, я ― 525-й подхожу к зоне дежурства, высота 1500!
― 525-го понял, я ― „Долина-5”, вам курс шестьдесят до команды!
― Вас понял, я ― 525-й, шестьдесят.
Через несколько секунд послышалась команда наводчика:
― 525-й, по вашему курсу в пяти километрах вдоль лесопосадки к опушке подходят танки, уничтожить!
― Вас понял! ― ответил Полуйко, напрягая зрение, но ничего не видел. Бело-чёрная пятнистая местность, отсутствие пыли маскировали танки и их сходу распознать невозможно.
― Видишь танки, 525-й?
― Нет!
― Да вон они идут мимо лесополосы навстречу вам!
― Не вижу!
― Вводи в пикирование!
Николай ввел, самолёт снижается, он шарит глазами по местности, но танков не видит.
― Вот, правильно! Пускай ракету!
Николай нащупал кнопку сигнальной ракеты и нажал ее, выпуская, как было договорено, одну из ракет, и вывел из пикирования. В наборе высоты ввел в боевой разворот для повторного захода. Оглянувшись назад, он видел самолёт Ильчука, который придерживался заданной дистанции.
Выполнив ещё две атаки на то же самое место, он так и не увидел танков, хотя наводчик, один из лётчиков управления училища, похвалил их за качественную штурмовку:
― 525-й, я ― „Долина-5”, вам на точку, спасибо за работу, молодцы!
― 525, понял: на точку! ― понуро ответил Николай, зная, как он атаковал невидимые танки.
Взяв курс на аэродром, Николай размышлял, нужно ли и дальше пользоваться чужим позывным.
„По-видимому нужно доложить руководителю полётов. Он должен знать, что Ильчук летит без связи”.
Он по радио спросил Ильчука:
― Слышишь?
Тот никакой реакции. Значит, не работает ни передатчик, ни приёмник. Тогда он доложил руководителю полётов:
― „Баритон”, я ― 526, у 525-го отказало радио, он перешёл ведомым! Идём на точку, высота тысяча пятьсот!
― 526-й, выходите на привод тысячу пятьсот!
После привода снизились, и над стартом Николай распустил пару, пошёл на третий разворот. Впереди сложная посадка.
Как можно точнее выполнил заход и установил режим предпосадочного планирования. Выдержал заданную скорость приземления, мягко приземлил самолёт. Удерживая носовое колесо над землёй насколько позволяло максимальное отклонение руля высоты. Когда носовое колесо опустилось, то Николай увидел, что впереди большая лужа, и здесь он в неё влетел. Потоки воды хлынули на фонарь, затуманив видимость. Выскочив из лужи, самолёт остановился, двигатель работал, и Николай добавил ему оборотов, тихонько порулив на заправочную.
Когда сел Ильчук, руководитель полётов дал команду Полуйко выключить двигатель:
― 526-й, выключай там, где рулишь, мы затянем!
― 526, вас понял, ― доложил Николай и остановил двигатель. Спустя некоторое время, рядом с ним стал Ильчук и тоже выключил двигатель.

Капитан Полуйко Н.А. с курсантами. Алейск.1959 г.

.
Поступил вызов из Военно-Воздушной академии для сдачи вступительных экзаменов. Должны были ехать капитаны Полуйко и Кудинов. Чтоб отпустили двух лётчиков из одной эскадрильи ― такого ещё не бывало. Но ни у командира эскадрильи, ни в командования полка не было возражений, и они начали собираться. Решили завезти семьи к родителям, а затем уже ехать в академию, ибо, если они поступят на заочное отделение, как они и писали рапорты, то поездка растянется на два месяца ― месяц на вступительные экзамены, месяц на учебный сбор.
Поступающих приехало много ― до трёх человек на одно место. Съехались желающие из всех военных округов, а также из групп войск за границей. Поселили всех в тесной казарме с двухъярусными солдатскими кроватями. Но на эти неудобства никто не обращал внимания. Главное ― поступить.
Ехали, не имея уверенности, что пройдут по конкурсу, но увидели, что среди поступающих немало таких, которые имели ещё худшую подготовку, чем у них, и немного успокоились. Именно так: немного. Ибо было ещё одно обстоятельство, которое учитывали во время вступительных испытаний, это ― классность. Лётчики первого класса, а ещё награждённые боевыми орденами за освоение новой авиационной техники, были вне конкурса, чего не имели лётчики-инструкторы из авиационных учебных заведений, где в те времена классностью почти не занимались. Всё внимание было направлено на подготовку курсантов. Максимально, что они могли достичь, это ― третий класс. Но с третьим классом они чувствовали себя очень унизительно среди первоклассных лётчиков из строевых частей. Одним словом ― „шкрабы” (школьные работники), как они, в первую очередь, сами себя называли этим неблагозвучным, корявым словосочетанием.
Первым экзаменом, который сдавали поступающие, был письменный экзамен по русскому языку и литературе. Собрали человек сто двадцать в большой аудитории. Принимали экзамен преподаватели русского языка академии, которые преподавали слушателям из иностранных государств, обучающимся в академии. Они сидели за длинным столом на возвышении.
На помощь трём женщинам, преподавателям русского языка, пришло пять полковников. Старший из них объявил порядок проведения экзамена:
― Каждый поступающий выбирает тему из предложенных трёх, написанных на доске. Вам выдадут листы бумаги со штампом академии. На первом листе ставите дату, воинское звание, фамилию, имя и отчество, тему произведения. И дальше самостоятельно, без шпаргалок, пишете произведение на выбранную тему. Во время работы запрещается: разговаривать друг с другом, вставать с места и ходить по аудитории, стучать или в другой способ создавать шум, пользоваться разнообразными пособиями. В случае возникновения у вас вопроса к преподавателям или к контролирующим офицерам поднимаете руку, и они подойдут к вам для выяснения проблемы. Предупреждаю: если кто-то будет замечен в пользовании шпаргалкой или другим пособием, тот немедленно будет отправлен из аудитории, а затем и из академии. Всё. Какие есть вопросы?.. Работайте. Желаю успехов.
Требования понятны. Такие предупреждения они слушали ещё в школе. Каждый из них в той или иной степени пользовался неразрешёнными материалами. И сейчас в карманах было множество напихано шпаргалок почти на все темы, которые только можно было придумать. В электричках, курсирующих в Подмосковье предлагают и написаны мелким шрифтом, и изображённые на фотобумаге шпаргалки, сложенные гармошкой или сшиты маленькой книжицей. Вася Кудинов даже заготовил в нормальную величину листы стандартной бумаги с уже написанными произведениями на наиболее вероятные темы, засунул их в подрезанную подкладку мундира. В кармане был перечень и порядок листов, чтобы можно было незаметно нащупать именно те, что нужно, вытянуть и положить под рабочие листы на столе. Останется только переписать на листы со штампами ― и произведение готово.
Николай Полуйко тоже держал в кармане некоторые шпаргалки, но он решил не вытягивать их, чтобы не поддавать себя риску быть разоблачённым. Он думал, что что-то таки напишет, чтобы получить положительную оценку, и, не тратя попусту времени, начал писать. Выбрал свободную тему, что-то о советском патриотизме, и застрочил пером авторучки по бумаге. Как-то поднялось настроение. Захотелось выложить истоки патриотизма, перемешивая примерами героических поступков литературных героев советских писателей. Он не обращал внимания на полковников, что ходили проходами между столами и пристально всматривались в действия поступающих.
Не прошло и пяти минут, как начались экзамены, когда один из полковников поднял капитана и приказал сдать экзаменационные материалы и выйти из аудитории. В другом ряду тоже поднялся офицер и, оставил листы на столе преподавателей, пошёл из аудитории. За полчаса десяток человек покинули место проведения экзаменов. Поступающие притихли, видя, что то были не лишние угрозы полковника, который открывал экзамены.
Николай, сидя рядом с Василием, боковым зрением видел, что тот мучается, никак не может достать шпаргалку. Боится.
― Вася, пиши что-либо. Не теряй времени. Минимум на трёшник накатаешь, ― прошептал Николай.
― Я ничего не знаю, только на шпору надежда, ― ответил шепотом Василий.
Где-то через час Василий вытянул всё-таки несколько листов из-под подкладки и положил их под чистые листы, лежащие на столе. Николай почувствовал, как он с облегчением вздохнул. Слава Богу, никто не заметил. Николай посмотрел на название темы. О Павке Корчагине. Ничего. Можно написать ― тема не сложная. Николай опять углубился в работу.
Всё. Написано. Прочитал ещё раз, исправил ошибки. Переписал начисто. Можно сдавать. Василий старательно переписывал произведение.
― Вася, я пошёл.
― Иди. Подожди меня в коридоре. Я через полчаса тоже выйду.
Через три дня сдавали экзамен по математике. Николай был уверен, что сдаст экзамен, ибо он упрямо перерешал все школьные задачи из сборников задач по алгебре, геометрии и тригонометрии, не пропустив ни одной. Этот колоссальный труд не пропал даром, и он получил в зачётную книжку первую отличную оценку.
Вернувшись после экзамена в казарму, поступающие увидели на доске объявлений списки с результатами письменного экзамена по русскому языку и литературе. Возле них столпились поступающие, находили свои фамилии, рассматривали рядом с ними оценку и отходили, кто с радостью, а кто скуксившись. Николай с нетерпением дождался, когда освободится место под доской объявлений, и увидел рядом с фамилией пятерку. Ого! Не может быть!
Николай нашёл фамилию Кудинова, но рядом с ней не было оценки. Почему? Вылезши с толпы, обступившей доску объявления, Николай увидел Василия.
― Ну, как? ― спросил Василий. ― Я боюсь и подходить? Что у тебя?
― Ты знаешь? Пятерка! Глазам своим не верю. А у тебя почему-то не стоит никакой оценки.
― По-видимому, двойка, ― грустно констатировал Василий.
― Почему двойка? Если у кого-то двойка, то она стоит в списке, ― успокаивал Николай товарища. ― Может, не успели проверить. Пойдём на кафедру выясним.
Всё-таки проверили работу Василия. Но оценивать не стали, ибо не поверили, что офицер-лётчик, бесстрашный истребитель, мог написать такое слезливо-романтическое произведение о чувстве влюбленной в Павла Корчагина девушки. По-видимому, оригиналом было произведение какой-то десятиклассницы, и, невзирая на не плохую грамотность работы, не смогли зачесть, а предложили повторить испытание.
Жаль. Дополнительная нагрузка. Нужно и текущие экзамены сдавать, и к ликвидации долга готовиться.
Следующий экзамен по физике Николай тоже сдал на „отлично”. Три отличные оценки по общеобразовательным предметам ― это была уже визитная карточка, которая сама по себе помогала ему сдавать дальнейшие вступительные экзамены. Имея на руках зачётную книжку, Николай заходил в класс, где шли экзамены, как правило, первым. Группа это ему позволяла, ибо первому наиболее тяжело ― меньше времени для подготовки, и никто не принесёт шпаргалки, так как очередной поступающий зайдёт только тогда, когда первый уже пойдёт отвечать. Николай докладывал экзаменатору, клал, как положено, на стол зачётную книжку, брал билет и садился за стол подготовки, изучая заданные вопросы.
Экзаменатор брал в руки зачётную книжку Николая, смотрел, потом бросал заинтересованно-удивлённый взгляд на Николая, изучая, что он за птица. Либо очень умный, либо чей-то отросток. И первое, и второе нельзя оставить без внимания, чтобы не ошибиться. Не может же он испортить такую красивую зачётную книжку! Поэтому и появлялась рядом с другими отличными оценками ещё одна.
И, таким образом, Николай закончил экзамены, имея по всем предметам, а их было с десяток, оценки „отлично”. Василий переписал произведение и тоже сдал другие экзамены с положительными оценками. Оба капитана были зачислены в академию на заочный факультет командного профиля.
Два месяца пролетели быстро. В период установочного сбора они имели возможность съездить в Москву посмотреть на столицу, сходить в театр или музей, а то и в ресторан. Нужно хоть немного отдохнуть, ибо закрутится колесо: полёты, академические контрольные задания ― некогда будет и в гору глянуть.
А полёты в полку были как раз в разгаре, когда Николай и Василий вернулись домой. Лётную группу при отсутствии Николая возил командир звена, а обязанности командира звена вместо Василия выполнял один из его инструкторов. Теперь нужно было работать так, чтобы отблагодарить тем, кто выполнял их обязанности. И они старались. Не вылезали из кабины ― летали с курсантами контрольно-показные полёты на разные виды лётной подготовки, водили строи, летали за цель. Летали много, ибо и соскучились за самолётами, за небесным простором, за опьяняющим ощущением полёта.
В лётной группе Полуйко было три курсанта: Закиров, Карелин и Титов. Он их выпустил самостоятельно на боевом самолёте ещё до поездки в академию, а теперь они уже летали на типовые атаки по воздушным целям. В их поведении уже чувствовались лётчики. Стали более степенными, рассудительными, спокойными. Приятно иметь таких учеников, которые тебя понимают и на земле, и в воздухе.
Какой прекрасный вид для зрителя имеет сомкнутый строй самолётов, выполняющих групповой пилотаж на воздушном параде или на авиационном празднике! Особенно в составе девятки, семёрки, звена и даже пары. Будто связанные незримыми нитями они выполняют невероятные акробатические пируэты, ни на сантиметр не изменяя своего места в строю. Или какую нужно иметь технику пилотирования, чтоб, одновременно рассыпавшись, лётчики после выполнения разнообразных фигур пилотажа опять сошлись, образовывая предыдущий строй!
Только лётчикам, по-видимому, известно, сколько за такой слётанностью кроется напряженного труда, сколько та красота стоит нервов, пота, времени и всего другого, в чём нуждается многолетняя тренировка. И то случается, когда на тренировках, а, бывает, и на показе, не выдерживают нервы, не хватает внимания, мастерства ― и падают на землю, столкнувшись друг с другом, оба самолёта, а то и больше, словно подбитые птицы.
Это опытные лётчики. А что тогда говорить о курсанте, если ему инструктор показал на спарке в двух-трёх контрольно-показных полётах, как выдерживать в строю заданные интервал и дистанцию до ведущего или маневрировать возле него, после чего вести его самого?
И как чувствует себя инструктор, когда ведёт сзади себя курсанта, который летит сам, когда он то отстанет, то разгоняется и выскакивает вперёд или несётся прямо на ведущего и не может остановиться? Столкновение было бы неминуемо, если бы инструктор не бдел и своевременно не подскочил вверх, чтобы курсант проскочил под ним. Но ведущему нужно смотреть и вперед, и в кабину на приборы, ибо он должен и своим самолётом управлять, и обеспечивать безопасность полёта своего ведомого. И не знаешь, когда именно курсанту вздумается на тебя переть. Вот и приходится крутить головой и самому инструктору помогать держаться в строю и маневром своего самолёта, и подсказом по радио, чтобы сохранялось что-то вроде пары. А всё же удаётся научить курсанта летать в паре, а затем и в составе звена.
Не легче выполнять полёты и в роли самолёта-цели, когда тебя атакуют курсанты. Обычно, инструктору на лётную смену планировалось три-четыре вылета для имитации самолёта-цели. Он выходил в зону ожидания, находил там курсанта, выводил его в исходное положение для атаки, становился на заданный курс полёта по маршруту и разрешал выполнять задание. Курсант его атаковал несколько раз. По окончании курсантом задания лётчик его отпускал на аэродром, а сам возвращался в зону ожидания и брал очередного бойца.
Николаю нравились такие полёты и он использовал любую возможность, чтобы лететь за цель. Почему? Может, потому, что много времени находился в воздухе, практически, сколько позволял запас топлива в самолёте, а может, была интересна конкретная работа по обучению курсантов сложному виду лётной подготовки, а может, и ощущение риска. Он старался не выпускать из поля зрения курсанта во время его маневра и атаки
Вот курсант занял исходное положение для атаки ― летит параллельным курсом сбоку сзади на расстоянии в полтора километра.
― 323-й, атакую справа! ― доносится в наушниках доклад курсанта.
Николай видит, как курсант энергично накреняет самолёт и выполняет разворот в его сторону. Развернувшись носом на цель, курсант переводит самолёт в обратный крен и стремительно приближается. Уменьшается ракурс цели, атакующий заходит в хвост и стремительно приближается. Самолёт увеличивается в размерах. Николай нажимает кнопку передатчика:
― Ого-онь!.. Вы-ывод!
Курсант проносится вниз под хвост цели, переводит в левый крен, переходит в левую сторону, показав Николаю низ своего самолёта, занимает исходное положение для атаки слева.
Опять доклад:
― 323-й, атакую слева!
Потом ещё по две атаки справа и слева, сверху и снизу. И достаточно.
― 323-у закончить задание, на точку!
― 323-й, вас понял, на точку! ― ответил курсант и растаял в сизой дымке.
Николай идёт за очередным курсантом. Вон внизу уже кружит 347-ой. Это не его курсант, с другой лётной группы. Такое возможно ― позволяется документами. Но здесь нужно ещё бдительнее смотреть, ибо как знать, что то за курсант.
― 347-й, выводите из разворота! Идите по прямой!
Курсант вывел на прямую внизу справа, немного впереди. Николай прибавил оборотов двигателю, увеличил скорость со снижением на одну высоту с курсантом.
― 347-й, я ― 220-й, у вас слева!
― 220-й, я ― 347-й, вас вижу, разрешите работу?!
― 347-у роботу разрешаю, займите исходное положение!
Николай стал на курс, установил заданный режим. Курсант справа, в исходном положении. Начинает атаку. Насторожило, что начал атаку без доклада. Вот он перекладывает крен, прицеливается.
― Ого-онь!.. Вы-ывод!
Не выводит. Самолёт растёт в размерах. Мчит на цель!
― Выводи!
Курсант создаёт крены вправо, влево. „Потерял цель!” ― молниеносно пронизала мозг мысль, и сразу Николай энергично ручку на себя и в сторону атакующего. Курсант юркнул под его самолётом. Сердце заколотилось. „Ух, карась! Так можно и не успеть”.
― 347-й, идите по прямой!.. Подверните вправо на тридцать! Я у вас справа под девяносто!
― Я ― 347-й, вас вижу!
― 347-й, внимательнее, разрешаю атаку!
Опять курсант выполняет разворот, маневр вял, выходит на большой ракурс и во время перекладывания крена оказывается близко к цели. Нужно уже выводить, а он ещё не прицеливался.
― 347-й, вывод!
Не выводит.
― Выводи!!!
Опять ручка на себя, и тот проносится под ним в непосредственной близости. Всё! Достаточно!
― 347-й, задание закончить, на точку!
„Нужно инструктору сказать, чтоб провёз, и пусть сам его и водит” ― подумал Николай, вытирая тыльной стороной перчатки пот, скатывающийся из шлемофона, и пошёл за очередным курсантом.
Под осень в 1959 году строители сдали в военном городке пятиэтажный на три подъезда жилой дом, предназначенный для лётчиков. Это был проект, так называемых „хрущёвок” с малогабаритными одно- и двухкомнатными квартирами. Этот дом завершал прямоугольник, на одной паре противоположных сторон которого было по два, на другой ― по одному дому. В этом доме на пятом этаже получил двухкомнатную квартиру и капитан Полуйко. Наконец, он имел возможность пожить в отдельной, хоть и небольшой квартире, в которой были все необходимые удобства. Они с Ниной были рады, невзирая на то, что вид из окон с одной стороны был на пустырь, который отмежёвывался от военного городка сараями для жителей этого же дома, а с другой стороны ― внутренняя территория городка, на которой ещё должны были строиться детские площадки, разбиваться клумбы для цветов, асфальтироваться дорожки и высаживаться деревья.
Однажды, под вечер, возвращаясь с работы, Николай обратил внимание на то, что в западной части неба над горизонтом появилась грязно-коричневая полоса. Он спросил своего спутника соседа Валерия Тараканова:
― Что это там на горизонте? Похоже на бурю.
― Откуда ей взяться? Ветер усилился, но до бури ещё далеко, ― заметил Валерий.
― Что-то мне не нравится этот ветер, ― сказал Николай. ― Нужно поискать Сашка. Он, по-видимому, где-то гуляет.
Здесь выскочила из-за дома ватага мальчишек, среди которых был и Саша. Он увидел отца и побежал ему навстречу, перебарывая ветер, который едва не сбивал с ног.
Подхватив на руки сына, Николай сказал ему:
― Всё, пойдём домой.
― Не-е! ― упираясь, запротестовал Саша. ― Я ещё хочу погулять!
― До-до-му! ― твердил отец, не выпуская Сашка из рук. ― Тебя и мама, по-видимому, ищет.
― Папа! Я ещё мало погулял. Можно, я с ребятами ещё поиграю?
― Они тоже пойдут домой. Видишь, какой ветер поднимается? Захватит и понесёт совсем далеко-далеко.
Дома Нина уже начала тревожиться отсутствием старшего сына. Володя возился в своей кровати, засовывая в рот зелёного резинового попугайчика.
― Коля, ты бы дров принёс из сарая? ― попросила Нина. ― Воды нужно нагреть в „Титане”. Володю скупаем, да и мы помоемся.
― Сейчас схожу, ― не раздеваясь и снимая ключ, висевший на гвозде в прихожей, ответил Николай. ― Нужно спешить, а то там ветер поднимается.
Николай побежал по ступеням вниз. С натугой открыл выходную дверь, пересиливая напор ветра. Ветер усилился, начала вздыматься пыль, грязно-коричневая полоса расширилась, занимая полнеба. Добежав до сарая, открыл его, схватил в охапку несколько дровин, закрыл сарай и, согнувшись против ветра, едва добрался до подветренной стороны дома и под стеной добрался до входной двери.
Вернувшись в квартиру, Николай сказал:
― Ох, и дует! Уже света белого не видно. Не удастся нам „Титан” истопить ― вместе с дымом и дрова вытянет. Ставь на плитку кастрюлю с водой, хоть детей помоем.
Враз потемнело. Николай подошёл к окну и выглянул на улицу в сторону, где были их сараи. Поднялась буря. Ветер дул вдоль их дома, поэтому в окна не задувало. Николай увидел, как кто-то из мужиков вышел за дом и его подхватил воздушный поток, свалил на землю и покатил к сараям. Там он опомнился и на карачках пополз за дом.
Совсем стемнело, ветер усиливался, в квартире похолодало, ветер высосал всё тепло. Николай одел детей в тёплое. Со двора слышались какие-то громкие хлопки и скрежет. Он подошёл к окну, выходящему во двор. Какие-то предметы летели справа и ударялись в дом, стоящий слева. Среди общего гула и завывания слышалось звяканье битого стекла. Николай присмотрелся. То из дома, стоящего с подветренной стороны, ветер рвал из кровли шифер и бросал его в окна противоположного дома. В доме напротив, в котором Полуйко жили сразу после переселения с Толмачёво, из кровли тоже улетали куски шифера, и их уносило куда-то в сторону города.
― Коля, смотри! ― крикнула Нина, показывая рукой на потолок.
Николай оторвался от окна и с ужасом увидел, что плиты перекрытия ходят ― поднимаются на несколько сантиметров от внешней стены и опять опускаются назад. С потолка сыплется штукатурка и побелка. Он побежал во вторую комнату, где стояла кровать Володи. Там тоже аналогичная картина.
Николай схватил на руки Володю, позвал Нину и Сашу, и они стали в дверной проём несущей стены, которая проходила между комнатой и коридором.
Стояли долго. Немели ноги, руки. Николай держал на руках Володю, Саша прислонился к Нине. Ветер не стихал, а наоборот усиливался.
Плиты продолжали двигаться в такт порывам ветра, угрожая свалиться в комнату. Если крыша поднимет их сантиметров на десять выше, то бетонные плиты провалятся в комнату, и как знать, какие последствия будут для всех этажей дома. Устоит ли весь дом?
Где-то в двенадцать часов ночи выключилось электричество. Стало темнее и ужаснее. Сделать что-то было невозможно. Бежать тоже некуда. Нужно полагаться на свою судьбу. Будь, что будет.
Настроение взрослых передалось и детям. Володя молча сосал пустышку, Саша тихонько сидел возле ног Нины.
Николай достал из кармана электрический фонарик, которым изредка освещал потолок, экономя батарею.
После полуночи сначала реже поднимались плиты, потом и совсем прекратились двигаться.
― Пойдёмте на кухню, ― предложил Николай, разминая затёкшие руки и ноги. ― Похоже, угроза миновала.
Осмотрелись. В комнатах на полу, на вещах лежал слой штукатурки и пыли. Между плитами перекрытия зияли немалые щели. На кухне, в ванне, в коридоре по стенам виднелись трещины. Вытерли пол и вещи на кухне, перекусили, поужинать раньше они не успели. Николай перенёс на кухню кровать малого, положили его спать. Раскрыл раскладушку. Нина с Сашком уложились на ней поспать, а Николай решил сначала убрать в комнатах, хоть основное. Он снял с дивана газеты, которыми заблаговременно, когда началась буря, накрыли постель и мебель, и, не раздеваясь, прилёг отдохнуть.
Буря бушевала всю ночь, лишь под утро ветер ослабел. Николай вышел на улицу вместе с другими жителями военного городка. Их взору предстала разрушительная картина. В большинстве домов дымовые трубы на крыше свалены, что привело к излому шифера и раскрытия всей крыши. В крайнем доме, что стоял поперёк воздушного потока, выбиты почти все окна, и были сейчас заслонены жителями, чем попало. В доме, в котором жил Полуйко, торцевая сторона крыши была разрушена, в результате чего образовался эффект надувного мешка ― под напором воздуха крыша поднималась и тянула верхние бетонные плиты перекрытия, за которые были зацеплены стропила. Немного не хватило усилий, чтобы сдвинуть плиты перекрытия, и тогда последствия бы были непредсказуемые. Везде на земле валялись обломки конструкций, из столбов свисал оборванный провод, много деревьев, даже небольших, было сломано.
Синоптики рассказывали, что скорость ветра достигала сорока метров в секунду, что возле 150 километров в час.
Старожилы свидетельствовали, что подобные ураганные ветры в этих местностях не редкость, поэтому никто из местных жителей не выводил высоких дымоходов, крыши делались небольшие и плоские. Они предупреждали строителей об этом, но те не могли или не хотели отступать от разработанных проектов зданий.
Значительного вреда буря нанесла училищу и на аэродроме. Поваляла несколько сооружений, несколько самолётов перевернула, наземный инвентарь разнесла по всей округе.
Командование приняло меры относительно восстановления, в первую очередь аэродрома и жилых помещений. Через две недели возобновились полёты с курсантами. Практически, летали всю зиму, если позволяла погода. А погода не баловала. Частые метели и пурга с нулевой видимостью.
Тяжёлой была зима этого года. Утром на аэродром отвозили автобусом, который больше всего таскали трактором из-за снежных замётов. Домой отправлялись по большей части пешком. Так и в этот раз. Полётов не было ибо утром пошёл снег, а в обед поднялась такая вьюга, что комэск приказал добираться домой самим, держаться друг друга, чтобы не сбились с дороги.
Вышли на дорогу и остановились ― не видно куда идти. От дороги не осталось и следа, замело. Куда идти? Хорошо, что хоть ветер дует в спину. Лётчики одеты в лётные меховые костюмы и в унты. Идти по снегу тяжело, зато тепло. Но направление движения выбрать можно лишь ориентировочно. Они знали, что почти до самого городка тянется линия электропередачи. Можно по ней ориентироваться, но от одного железобетонного столба другой не виден. На него можно и не попасть.
Командир эскадрильи подполковник Ильин остановился возле одной из опор и собрал в кружок всех лётчиков эскадрильи.
― Значит, так! ― выкрикивал он слова, пересиливая ветер, который их здесь же относил. ― Я иду вперёд! Все другие следом за мной! Друг за другом! Дистанция четыре метра! Расстояние между столбами 50 метров! Нас пятнадцать! Запирает колонну замкомэск! Если мы выдержим дистанцию, то я буду у следующего столба, а он у предыдущего! Если я остановлюсь, то всем также остановиться! Значит, я на столб не вышел! Будем искать! Всё понятно?!.. Тогда вперёд!
Комэск пошёл вперед, все другие вытянулись следом. Дело пошло быстрее. Таким способом добрались до военного городка. Там за первым домом остановились. Комэск сказал:
― Все по домам! Никуда не высовываться! Если до завтра не утихнет, то на аэродром не поедем. В восемь часов собраться на стоянке отъезда. Быть готовыми отбрасывать снег от подъездов, которые забросает снегом, ибо в некоторые из них и сейчас невозможно будет попасть. Всё! Вопросы?.. На всё доброе!
Николай побежал домой. Его подъезд снегом не заметало ― снег проносило ветром, как в аэродинамической трубе. Дома всё было в порядке. Спросил у Нины только о хлебе, хоть и знал, что запасы на всякий случай дома всегда есть. Жизнь в голодные годы научила постоянно иметь резерв.
Всю ночь не стихала метель. Утром прекратил падать снег сверху, лишь мела позёмка. Николай оделся и выглянул в окно. Военный городок невозможно было узнать. Дом напротив был засыпан снегом по окна третьего этажа, дом справа занос закрывал полностью. Складывалось впечатление, что крыша заканчивалась на земле. Перед домом слева сформировался занос, но он не доходил до стены. Сверху этого заноса срывались ручьи сыпучего снега.
Такого снега Николаю ещё не приходилось видеть. Он вспомнил рассказ барона Мюнхаузена, когда он привязал коня к кресту, а когда снег стаял, то конь очутился на колокольне.
Николай улыбнулся, взял лопату, которую имел на этот случай, и пошёл откапывать подъезды. Сначала пошёл к подъезду, где он жил раньше. Там на втором этаже жил командир полка подполковник Соляник. Он понимал, что командиру первому нужно выбраться из западни.
К нему присоединился Сидор Кузнецов. Тоже потянуло к своей предыдущей квартире.
― Придётся проделать в снеге тоннель, ― сказал Сидор. ― Канаву мы не выкопаем. Да и нецелесообразно. Снега много.
Дружно взялись за труд и в заносе образовался вход в тоннель.
Подошел с лопатой комэск.
― О! Молодцы! ― как всегда шутил Ильин. ― Кумекаете, где нужно работать. Далеко пойдёте.
― Да и вы, товарищ подполковник не пошли лейтенанта откапывать, а командира полка, ― ответил шуткой Сидор.
― Это же наш бывший подъезд, с него и начали, ― вставил Николай.
― Знаю, знаю. Оправдывайтесь, ― продолжал шутить комэск, а затем серьезно: ― Вы продолжайте, а я пойду на место сбора. Если кто-то выйдет, распределю по подъездам, а затем присоединюсь к вам.
Добрались через занос к дверям подъезда. Открыли двери и зашли внутрь.
― Я поднимусь к командиру, а вы подождите здесь, ― сказал Ильин и начал подниматься по ступеням, когда на втором этаже открылась дверь, и командир полка спустился вниз.
― Здравствуйте, освободители, ― Соляник пожал руки лётчикам, ― а я уже вызывал роту солдат, чтоб откапывали.
― Работы хватит и им, товарищ командир, ― ответил за всех комэск. ― В трёх домах подъезды засыпало порядочно. Я лётчиков организовал, думаю, что на аэродроме сегодня делать нечего. Да и добраться туда будет нелегко.
― Спасибо вам за заботу. Я уже доложил начальнику училища. Он обещал попросить у командующего тягач. Иначе мы не выживем. Пойдёмте, посмотрим, что там творится.
Через два дня в гарнизоне появилось два артиллерийских тягача. Своими мощными гусеницами они перемалывали снег, возили офицеров на аэродром и с аэродрома. В кузов тягача набивалось много людей. Они стояли впритык друг к другу, но эти неудобства их менее за всё тревожили. Донимало лишь то, что перемолоный гусеницами снег курился за тягачом и забрасывался на пассажиров таким микроскопическим, что затем невозможно было его стряхнуть с одежды. Он таял, куртки мокрели, а затем они замерзали на морозе и стояли колом.
Аэродром засыпало снегом мало, он был на вершине, и снег сметало в низины, лесополосы, сады и в населенные пункты. Поэтому при наличии погоды летали даже с курсантами, так как летом программу выполнить не успели, и было принято решение продолжить срок обучения и закончить программу. Но полёты зимой для курсантов сложны, по большей части возили их по кругу. Да и вероятность внезапного ухудшения погоды зимой значительно больше.
Так, одного лётного дня погода была нестабильна. Периодически проходили снежные заряды, которые на некоторое время накрывали аэродром. Минут через десяток туча, из которой выпадал снег, проходила, открывался аэродром, и опять можно было летать.
Пять самолётов друг за другом летали по кругу. В их числе был и Полуйко. Летали и молодые лётчики, которые были допущены к обучению курсантов. Николай взлетел и на первом развороте заметил очередной заряд, приближающийся к аэродрому. Он передал руководителю полётов подполковнику Ильину:
― „Заря”, я ― 220-й, с северо-запада подходит заряд на расстоянии десять километров.
― Вас понял, я ― „Заря”. Всем заходить на посадку!
На кругу было два самолёта впереди Николая и один только взлетел за ним. Подходя к третьему развороту, Николай отметил, что заряд коснулся границы аэродрома. На четвертом он видел посадочные знаки через стену снега, пока что не слишком интенсивного. Самолёты, летящие перед ним, уже сели.
― 220-й, полосу видишь? ― спросил руководитель полётов.
― Я ― 220-й, вижу.
На планировании Полуйко взял управление самолётом на себя. Снег, летящий навстречу, уже мешал выдерживать и направление планирования и особенно определять высоту выравнивания. Но он какими-то ему примелькавшимися фрагментами предпосадочной местности аэродрома сориентировался и посадил самолёт.
― 220-й, как условия?
― Тяжеловато, ― ответил Полуйко― ничего не видно.
Он знал, что за ним должен был садиться молодой инструктор лейтенант Альберт Носов с курсантом, который имел малый опыт и, возможно, никогда в подобной ситуации не бывал.
Руководитель полётов тоже волновался за молодого инструктора, справится ли он при таких условиях.
― 270-й, полосу видишь? ― спросил он Носова.
― Плохо!
― 270-й, пройди на второй круг.
― Я 270-й, вас понял.
На рулении Николай увидел сквозь снегопад самолёт Носова. Он прошёл над аэродромом с углом захода к ВПП около 15 градусов.
― Внимательнее, 270-й, переводи в набор высоты. Набери пятьсот метров и пройди дальше с этим курсом до выхода из заряда.
― Я ― 270-й, вас понял.
Николай зарулил на заправочную и вылез из кабины. Закрываясь от снега, он побежал к месту отдыха лётного состава. Лётчики сгрудились возле громкоговорителя радиообмена руководителя полётов, который висел на столбе. Внимательно слушали. Отдельно стояли курсанты.
― 270-й, вышел из заряда?
― Я ― 270-й, из заряда вышел, высота пятьсот.
― 270-й, стань в круг, высота тысяча.
― Я ― 270-й, вас понял.
Или так тянулось время, или заряд уменьшил ход, но казалось всем: и Носову, и руководителю полётов, и лётчикам у громкоговорителя, что очень долго висела снежная туча над аэродромом.
― 270-й, ваш остаток?
― Я ― 270-й, остаток четыреста!
Лётчики переглянулись.
― Ни хрена-а себе-е, ― протянул майор Кузуб.
― 270-й, заходи на посадку. Сразу на третий. Следи за приборами.
― Я ― 270-й, вас понял.
― 270-й, точку видишь?
― Вижу!
― Тогда заходи на посадку.
Снег ещё валил и видимость была минимальной.
― Я-270-й, шасси выпустил, зелёные горят, механические вышли!
― 270-й, садитесь!
― Я-270-й, закрылки полностью!.. Остаток триста!
― 270-го понял! Полосу видишь?
― Плохо… не вижу!
― Прекратить снижение! Дай обороты! Уберёшь закрылки на высоте не менее 150 метров!
― Закрылки убрал!
― 270-й, плавный разворот на третий.
― Вас понял!
По голосу стало понятно, что лётчик волнуется. Ещё бы! Ситуация не из лёгких. Топлива нет, зайти на посадку не может. В таких случаях нужно катапультироваться. Но этого никто не хочет делать: ни лётчик, ни руководитель полётов.
― Я ― 270-й, шасси выпустил!
― 270-й, садитесь!
― Закрылки полностью, полосу вижу!
И вдруг, крик руководителя полётов:
― На второй круг! На второй круг! На второй круг, твою мать!!!
― Я ПОЛОСУВИЖУТОПЛИВАМАЛО!!!
― ДАЙ ОБОРОТЫ, НА ВТОРОЙ КРУГ!!!
Лётчики смотрели на начало ВПП, где должен был появиться самолёт, но он вывалился над их головами ― самолёт мостился на заправочную линию прямо на самолёты, которые стояли в ряд, и их отблеск лётчик ошибочно принял за ВПП.
― ЗАПРЕЩАЮ ПОСАДКУ!!! НА ВТОРОЙ КРУГ!
Самолёт начал отходить от земли и спрятался в снегопаде.
У всех, кто видел это, что-то оборвалось внутри. Каждый представлял, что могло произойти за какое-то мгновение.
Как будто природа пожалела лётчика, да и всех, кто переживал вместе с ним, испугалась ли последствий, но за считанные секунды посветлело и снег прекратился. Носов зашел на посадку и сел на ВПП. Двигатель остановился на пробеге.
Невзирая на то, что разъяснилось, и время ещё было, чтобы продолжить полёты, комэск закрыл их, выпуская из ракетницы красную ракету. Самолёт затянули тягачом. Инструктор и курсант понуро шли к группе.
Никому ничего не хотелось говорить, но все понимали, что шли те, которых они живыми едва-едва могли бы и не увидеть. А сколько таких „едва-едва” ожидает на них в их нелёгкой жизни! А, может, кому-то тех „едва-едва” и не хватит.
Не хватило их и прежнему сослуживцу, которого Полуйко хорошо знал по Бердскому полку, капитану Карпову, который тоже переучивался на реактивную технику в соседнем полку училища. Весёлый, жизнелюбивый лётчик имел дружную семью ― очаровательную жену и двух прекрасных девочек. Жили они душа в душу, радовались всему доброму, что давала им судьба, не впадали в печаль, когда что-то не ладилось, терпели всевозможные неурядицы армейской жизни.
Того зимнего дня Карпов на самолёте МиГ-15бис выполнял полёт в зону на пилотаж на большой высоте. Погода была „миллион на миллион”, как говорят лётчики, когда безоблачно и видимость более десяти километров. Лётчик набрал заданную высоту десять тысяч метров и начал выполнять полётное задание с виража. Не успел выполнить и половину фигуры, как почувствовал легкость руля высоты ― на ручке исчезли усилия, она отклонялась в любую сторону, но самолёт не реагировал на её отклонение и плавно, увеличивая крен, переходил на пикирование. Лётчик передал на землю:
― Я ― 327-й, самолёт не управляется, высота девять триста!
― 327-й, повторите, вас не понял! ― запросил руководитель полётов.
― Я ― 327-й, самолёт пикирует, на рули не реагирует, скорость растёт, высота падает!
― 327-й, катапультируйтесь!
― З27, выполняю, ― спокойно передал Карпов.
― 327-й? ― руководитель полётов на всякий случай запросил лётчика.
Ответ не поступил. Через несколько секунд замкомэск, который был в воздухе, доложил:
― Я ― 302-й, вижу взрыв на земле в зоне номер два!
― 302-й, пройди в зону, посмотри: нет ли парашюта? Отметь место падения.
― Я ― 302-й, ― впоследствии доложил замкомэск, ― место отметил, парашют не виден. Иду на точку.
Высланная команда наземного поиска нашла место падения самолёта. Самолёт полностью разрушен взрывом. На месте падения образовалась воронка земли, на склонах которой были видны отдельные детали самолёта. Нашла команда и лётчика, который мертвым лежал на земле, без парашюта, полностью раздет, разутый ― в одном нательном белье. На расстоянии несколько сот метров от тела валялась разбросанная одежда, катапультное сидение, разорванный купол парашюта с застёгнутой привязной системой.
Комиссия, расследовавшая катастрофу, сделала вывод, что отказ управления возник в результате разъединения тяги управления рулём высоты. Во время катапультирования на скорости большей максимально допустимой, которая развилась в ходе крутого пикирования, кресло зацепилось за киль, что смертельно травмировало лётчика. Автоматическое открытие парашюта на большой скорости стянуло с лётчика подвесную систему вместе с одеждой. Специалисты утверждали: если бы во время открытия парашюта лётчик был жив, то подвесная система не могла бы быть стянутой с него. Хотя порыв купола парашюта не мог гарантировать безопасного приземления лётчика.
Катапультируйся лётчик раньше, когда ещё не успела набраться скорость, могло бы всё обойтись безопасно. Те секунды, которые он потратил на разговор с руководителем полётов, стоили ему жизни. Но не всегда в аварийной ситуации, решение приходит своевременно, особенно, когда ситуация нестандартна.
1960 год встретили в засыпанном снегом военном городке. Начали с курсантами наземную подготовку со второго января, а с двенадцатого ― вывозные полёты по кругу. Все курсанты лётной группы (Вершинин, Жиленко, Ларионцев, Тихонов) вылетели самостоятельно, освоили сложный пилотаж в зоне, полёты по приборам в закрытой кабине и полёты по маршруту.
Летали до 21 марта. Снег набирался водой, и летать становилось опасно. Капитан Полуйко успел выполнить облёт самолёта МиГ-15бис после длительной стоянки. Именно в это время руководитель полётов получил команду с КП училища закрыть полёты.
― Запусков больше не будет! ― объявил по радио руководитель полётов. ― После посадки всем на заправочную.
На этом лётная подготовка Сибирского военного авиационного училища лётчиков закончилась. Больше ни один самолёт в воздух не поднимался. Сначала не позволял аэродром, а затем они стали ненужными.
Поступила директива командующего войсками Сибирского военного округа, в которой приказывалось все войска привлечь на борьбу с талыми водами, не допустить затопления военных городков, стоянок самолётов и других военных объектов, а также оказать помощь местным органам власти в борьбе населения с наводнением. В военных городках прорывали в заносах уже влежалого снега глубокие, до земли, канавы, по которым должна была стекать талая вода. Эти меры имели значение в случае интенсивного таяния снега. Тогда канавы будут предотвращать затопление домов и других сооружений.
Кроме того, полку ставилось и другое задание, что имело государственное значение. Дело в том, что осложнение межгосударственных отношений, противоборство в наращивании вооружений между СССР и США и возглавляемыми ими блоками в конце пятидесятых годов привели к эскалации международной напряжённости. Советский Союз, недавно вышедший из войны, восстанавливал разрушенное народное хозяйство и одновременно огромные средства расходовал на развитие вооружений, соревнуясь из США. Советская Армия в то время имела мощные зенитно-ракетные средства, способные защитить воздушные рубежи от воздушного нападения противника. Сверхзвуковая истребительная авиация только создавалась и не могла обеспечить противодействие полётам авиации США на стратосферных высотах. Противовоздушная оборона страны ещё не имела сплошного прикрытия территории, она была очаговой.
Командование НАТО пыталось держать под своим контролем территорию Союза, развитие на ней объектов атомной промышленности, военные объекты и тому подобное. Не добившись согласия руководства советского государства на открытое пространство для полётов авиации НАТО над территорией СССР, оно совершало несанкционированные полёты в нарушение международного права.
Летом 1956 года американский высотный самолёт-разведчик U-2 из запада вторгся в воздушное пространство СССР, прошёл почти до Москвы и Ленинграда и безнаказанно вернулся назад. В другой раз беспрепятственно выполнил два полёта над Беларусью. С тех пор ежегодно подобные полёты выполнялись не только в Европейской части СССР, но и в Средней Азии, Закавказье и на Дальнем Востоке.
Обычно, руководство СССР не могло спокойно смотреть на такое безобразие и пыталось принять соответствующие меры ― наращивало мощность ракетно-зенитных средств, истребительной авиации, расставляло их в определённых местах. Но прекратить полёты разведчиков не удавалось.
Лётный состав Сибирского военного авиационного училища не привлекали в системе ПВО из-за техники с низким потолком. МиГ-15бис достигал высоты 15 тыс. метров и не имел управляемого ракетного вооружения. Самолёты U-2 летали на высоте 20-22 тыс. метров.
Невзирая на это, когда в начале апреля U-2 вторгся в воздушное пространство СССР и, пройдясь над рядом важных объектов, безнаказанно пошёл в сторону Семипалатинска, командование ВВС приказало в каждом полку училища иметь в готовности по звену самолётов МиГ-15бис с подготовленными экипажами на случай, если самолёт-нарушитель будет в зоне действий полков на высоте достижения их самолётов с заданием уничтожить нарушителя.
С тех пор звено лётчиков сидело постоянно на аэродроме в готовности номер два на всякий случай. В относительной готовности держали аэродром, чтобы самолёт только мог взлететь и выполнить задание, а там… хоть катапультируйся.
О реальном полёте не многие думали, хоть и дежурили, как было приказано.
Наступил праздник Первого мая. Неожиданно в девять часов в военном городке взвыла сирена тревоги. Все собрались на месте отправления транспорта на аэродром. Лётчики в лётной форме одежды, технический состав ― в технической форме. Первыми поехали лётчики и техники первой эскадрильи, звено которой дежурило на аэродроме, а также группа руководства полётами.
Действовали по плану приведения полка в боевую готовность. Никто не понимал, почему объявлена тревога, ведь же никогда не объявляли в день государственного праздника. Значит, что-то серьёзно.
Лётчики собрались в классе предполётной подготовки. Зашёл командир полка и возвышенным голосом обратился к присутствующим:
― Товарищи офицеры! Сегодня в пять часов тридцать шесть минут самолёт U-2 с территории Афганистана пересёк границу Советского Союза на высоте девятнадцать тысяч метров, вторгся в наше воздушное пространство и продолжает движение в глубину нашей страны. Прошёл над Байконуром и держит курс в сторону Челябинска. Намерения его неизвестны. Полк получил задание иметь в готовности номер один и готовности номер два по паре самолётов с целью вылететь на перехват нарушителя и уничтожить его, если снизит высоту полёта и повернёт в нашу сторону.
Присутствующие внимательно слушали командира.
― Руководство партии и правительства, лично Никита Сергеевич Хрущёв непосредственно наблюдают за ситуацией. Соответствующие силы приведены в боевую готовность. Мы должны быть в готовности к любым действиям, и если возникнет такая необходимость, выполнить любой приказ командования вплоть до выполнения тарана. Прошу иметь в виду, что аэродром готов только для взлёта, и то ограничено. Вылет будет в случае крайней необходимости по приказу сверху. Посадка в зависимости от направления полёта на запасном аэродроме. В случае катапультирования обеспечить безопасность гражданского населения.
Отбой тревоге дали в 14 час местного времени.
Сообщили, что самолёт-нарушитель был сбит зенитной ракетой с первого пуска в 8 часов 53 минуты московского времени.
Подробностей никаких. Лишь через несколько дней один из лётчиков, который вернулся из Москвы, привез тайную весть, о которой говорили только между собой. Будто нарушителя таранил один из лётчиков, который перегонял Су-15 из завода в паре с другим лётчиком. Они сидели в Омске. По приказу маршала авиации Савицкого пару подняли на перехват нарушителя и приказали таранить, обрекая их на смерть. Не имея высотного снаряжения, даже разгерметизация кабины приведёт к неминуемой гибели лётчика.
Во время атаки цели пара вошла в зону пуска зенитных ракет. Ведущий догнал нарушителя и таранил его, после чего его самолёт взорвался и лётчик погиб. В это время ракетно-зенитная батарея выполнила пуск ракет, одна из которых поразила самолёт ведомого, и лётчик тоже погиб.
Американский лётчик Френсис Пауэрс, который пилотировал самолёт-нарушитель, выпрыгнул из кабины во время падения уже в тропосфере, и был захвачен местными жителями.
Во время судебного процесса Пауэрс так и не признал, что его сбила ракета. Тогдашняя пресса сообщала, что, когда судья задал Пауэрсу вопрос: „Расскажите, что вы чувствовали, когда вас сбила советская ракета?” Пауерс ответил: „Когда меня что-то сбило, я почувствовал как будто удар в спину.”.
Позже, когда стали открытыми некоторые детали инцидента, будет признано, хоть и не официально, а за рассказами очевидцев или участников событий, что лётчика, которого послали на таран нарушителя, советская ракета сбила-таки.
Расформирование воинской части или соединения равнозначно стихийному бедствию. И об одном, и о втором люди узнают неожиданно, одно и второе ломает судьбы людей.
Как гром среди ясного неба ошеломила коллектив офицеров училища весть о значительном сокращении Вооруженных Сил СССР ― на один миллион двести тысяч человек. В связи с этим ликвидируется Сибирское военное авиационное училище лётчиков. А что дальше? Какая дальнейшая судьба каждого из офицеров? Увольнение из рядов Вооруженных Сил?..
Вдруг оборвался такой привычный, хоть и нелёгкий, но осмысленный и освещённый сознанием его необходимости, труд. Полёты закрыты в училище навсегда. Офицеры выведены за штат.
Курсанты выпускного курса выпускались из училища с присвоением офицерского звания лейтенантов и увольнением в запас.
Политработники, сами не зная, что с ними случится, проводили разъяснительную работу с офицерами. Они это делали по приказу сверху, не знали, что сказать людям, только надоедали своими призывами положиться на мудрую политику партии, её Центрального Комитета и лично Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущёва. Но лётчики знали, что надеяться на благосклонное обращение Первого, а значит, и его окружения, к офицерам и их нуждам, лишнее, исходя из его высказывания, что офицеры освобождаются ещё здоровыми, способными заработать себе на хлеб.
Центральный Комитет КПСС, учитывая международную и внутреннюю обстановку, сложившуюся к тому времени, считает необходимым значительно сократить обременительную для народного хозяйства армию. Ракетно-ядерное оружие, которое получило своего развития в СССР, дало возможность пересмотреть баланс сил. Эйфория глобального увлечения ракетно-ядерной техникой привела к выводу о необходимости сокращения боевой авиации, надводного военно-морского флота. Ликвидированы мощные авиационные училища лётчиков, такие как Батайское, Борисоглебское, Сибирское. Десятки тысяч самолётов МиГ-17 пошли на металлолом, хотя ещё долгие годы они использовались в училищах, центрах ДОСААФ, не говоря уже о том, что это был основной к тому времени истребитель в вооруженных силах иностранных государств, которые поддерживались Советским Союзом. Разбазаривались значительные материальные ценности училищ, которые расформировывались, отдавалась земля основных и запасных аэродромов, полигонов, посадочных площадок местным органам власти для использования предприятиями народного хозяйства.
Обычно, офицеры училища не могли знать всех обстоятельств, которые повлекли к решению относительно сокращения армии, хотя понимали, что содержание многочисленной армии стоит для государства недёшево. Но в армии не только танки, самолёты, корабли, но и люди. О них тоже нужно думать не только тогда, когда они нужны умирать за свою Родину. Уволить солдат ― нет проблемы. Они и их родители будут радоваться по поводу сокращения. А офицеры?
Офицер ― человек, который воспитан в духе бесспорной преданности Отчизне, и всегда готов выполнить любой приказ своих командиров, даже если нужно отдать за это свою жизнь. Он пошёл в армию добровольно в 17-18 лет, учился военному делу, и только ему. Вся его жизнь посвящена строгой, тяжёлой, связанной с опасностью профессии защиты Отчизны. Но он знал, на что шёл, и другой судьбы ему не нужно. В этом смысл жизни.
Поддерживает его в служении Отчизне и его семья. А как же? Без этого не может быть ни семьи, ни службы офицера. И жена, и дети, а кое-где и родители, вместе с офицером страдают от тягот и лишений военной службы. Они, как нить за иглой тянутся за ним всю жизнь по разным гарнизонам, нередко, не имея ни нормальных человеческих удобств, ни возможности на любимый труд, ни условий для обучения и воспитания детей. А имеют лишь постоянную ноющую тревогу за своего возлюбленного, кормильца, за своё будущее и право на постоянное ожидание непоправимой беды. Но они к этому привыкли. Как можно устраивают свой быт, создают условия для ощущения офицером комфорта, облегчают его службу. И живут, как правило, надеждой на то, что будет возможность на конец службы устроиться где-то в цивилизованном городе, муж заслужит пенсию, уволится из армии, устроит своих детей на обучение, наконец, получит нормальную квартиру, и будут они наслаждаться счастливой обеспеченной старостью.
И вот всё это вдруг рушится. Практически, офицер выбрасывается в жизненное море без гражданской профессии, без средств к существованию, без возможности всё это приобрести, ибо уже не юность, чтобы начинать всё сначала, а кроме как воевать, он ничего не умеет делать. Ещё хорошо, если имеется пенсия, какая-то материальная поддержка. А если он её не заслужил? Ибо нужно не менее двадцати лет служить, чтобы получить минимальную.
А здесь ещё кто-то из Московских высокопоставленных чиновников решил сэкономить на освобождённых офицерах. В канун сокращения Вооружённых Сил СССР были пересмотрены льготы лётного состава и специалистов парашютно-десантной службы относительно исчисления выслуги лет. Для этой категории офицеров Законом СССР было установлено исчисление выслуги лет ― два года выслуги за один год службы. Хотя, обычно, закон обратной силы не имеет, новым законом предусматривалось лётчикам, которые раньше летали на поршневых самолётах, засчитывать этот срок как полтора года выслуги за один год службы, а офицерам парашютно-десантной службы ― один год выслуги за один год службы. Поэтому многие лётчики и другие льготники за старым законом могли бы иметь пенсию, а теперь они её лишились. Это был настоящий удар под дыхало. Ибо жаловаться было некому. Решение было наверху системы.
Нужно было видеть, какими горькими слезами умывался майор Мекедо, начальник парашютно-десантной службы полка училища, когда он узнал о таком решении. Он уже заслужил пенсию, а теперь мгновенно её лишился.
Добросовестный офицер профессионально выполнял свои обязанности, организовывал и проводил прыжки с парашютом курсантов и лётчиков, сам много прыгал, невзирая на переломанные ноги. Чтобы не допустить новых повреждений конечностей, он перед прыжком пристраивал на свои ягодицы подушку, а перед приземлением поднимал ноги и плюхался ими о землю. Тогда не было управляемых парашютов, а для облегчения управления в куполе вырезали несколько полотнищ с одной стороны, за счёт чего добивались некоторой управляемости, но это и увеличивало вертикальную скорость приземления.
Лётчики эскадрильи ожидали решение их судьбы. Приезжали на службу каждое утро, собирались в классе предварительной подготовки, занятия уже не проводили, хоть и требовало старшее начальство. Но они уже были не нужны ни лётчикам, ни их начальству. Все мысли витали вокруг одной проблемы. Даже Николай, который брал с собой какую-то контрольную работу и ловил каждую свободную минуту, чтоб использовать ее целесообразно, откладывал всё в сторону и слушал, о чём шла речь промеж лётчиков.
― Николай, и зачем ты поступал в академию? Все одно, поедешь на „гражданку”. Будешь вместо дивизии отару овец в прорыв вводить ― шутил всегда беспечальный капитан Матвеев, инструктор одного с Николаем звена.
― Они-то с Кудиновым и останутся в армии, так как учатся, а вы, неуки, приготовьтесь овец пасти. Может, вон молодые лётчики куда-то поедут служить ― заметил штурман эскадрильи майор Кузуб.
― Что заранее душу травить? Придёт время ― скажут, кто куда будет ехать, ― выразил своё мнение Иван Корниенко, командир второго звена.
― Нет, нужно всё-таки к чему-то готовиться, когда есть время, ибо не скоро до нас дойдёт распоряжение. А тогда придётся авралом собираться, ― проговорил всегда рассудительный Виктор Панченко.
― Ну, а как готовиться? Складывать вещи нужно ― и так всем понятно. Важно знать, на что настраиваться ― или на „гражданку”, или где-то служить, ― вставил своё слово в разговор один из молодых лётчиков лейтенант Волошин, который вместе с другими молодыми лётчиками до сих пор слушал, о чем говорят старшие лётчики.
― Я бы на край света поехал бы, если бы оставили служить, ― заговорил капитан Сидор Кузнецов.
― А я уже настроился на „гражданку”. Хотя бы быстрее пришёл вызов, ибо меня уже зачислили в гражданскую авиацию. Разве хуже на лайнерах по заграничным трассам летать, чем здесь вкалывать в заднем кабинете? ― спросил Сталь Волков. Его московские родственники, по-видимому, занимали высокие должности, если могли пристроить на престижное место, ещё не уволенного из Вооруженных Сил, и уже не одну телеграмму прислали, чтобы быстрее ехал.
― Хорошо, что у тебя есть родственник в управлении гражданской авиации. А как у меня, кроме беспаспортного мужика-крестьянина, ни родственников, ни знакомых нет? Даже опылять посевы и развозить почту не возьмут, ― позавидовал Иван Корниенко.
― А давайте, ребята, всей эскадрильей завербуемся и махнём на север. Говорят, там заработки высокие, ― предложил, по-видимому, сказать нечего, командир первого звена майор Свиридов.
― А квартира у тебя есть? Куда ты денешь жену и детей? Ты ещё побегаешь, чтоб квартиру найти.
― Должны обеспечить, раз освобождают по закону из-за организационных мероприятий.
― Жди-и! Закон в Москве, а на местах сидят бюрократы. Вон, когда ещё освободились офицеры по завершении войны, кое-кто ещё и до сих пор по полуподвалам и коммуналкам прислоняется. А здесь тебе сразу открыли объятия.
― Тебя послушать ― так и советской власти в нас нет. Я думаю, что не дадут пропасть лётчику-истребителю, защитнику воздушных рубежей Отчизны. Разве я не заслужил порядочного отношения ко мне. Да я к самому Хрущёву дойду, а справедливость найду! ― воскликнул Матвеев.
― Так он тебя и послушает, ― отрицал Панченко. ― Ты же слышал, как он на пленуме высказался за офицеров, которые пошли в запас и за быков, которым они способны ещё хвосты крутить.
― Вам ещё не надоело напрасно расходовать время? ― спросил Кузуб, который читал какую-то книжку. Хоть делами какими бы занялись. Хотите, лучше, волейбол побросать.
― И действительно. Давайте попрыгаем. Вы бы сходили до комэска, ― обратился к штурману Матвеев, ― пусть разрешит пойти в спортзал.
Тот разрешил. Остались лишь Полуйко и Кудинов. Каждый сидел над своей контрольной работой, и только с уходом лётчиков они по-настоящему стали решать задание. Хотя работа подвигалась очень медленно. Формулы уплывали куда-то, и их место занимали мысли: „Куда придётся ехать? Не лишнюю ли они выполняют работу? Оставят ли их в академии? Уволят ли их из Вооруженных Сил?”
Полуйко откинулся на спинку стула, потянулся и сказал Кудинову:
― Может, достаточно? Что-то не работается.
― А что будем делать? ― ответил на вопрос вопросом Василий.
― Я вот подумал. Айда к комэске, попросим отпустить нас домой. Скажем, что будем дома учить. Зачем мы ему здесь нужны? И, вообще, скажем, зачем нам ездить и терять время. Лучше мы дома будем работать.
― Не знаю, согласится ли. Давай, спросим.
Комэск сидел в своём кабинете и разговаривал со своим заместителем майором Дегтярёвым. Тема разговора была та же самая: Куда направиться? Он согласился по просьбе капитанов:
― Идите, учитесь. Хоть вы будете служить. Станете большими начальниками и нас не забывайте. Можете работать дома. Если будете нужными, мы вас позовём.
А вечером уже все знали, кто куда поедет. Из эскадрильи, за исключением Полуйко, Кудинова и трех молодых лётчиков, все подлежали увольнению в запас. Николай с лейтенантами должен был ехать в Качинское высшее военное авиационное училище лётчиков, которое располагалось в Волгограде. Кудинов ― в Чугуев. Николай по-доброму завидовал своему товарищу. Вот бы и ему туда! Так Николаю хотелось вернуться в Украину, в свои родные пенаты! Но не судилось.
Никто его не спрашивал, куда он стремится ехать. И так хорошо, что хоть не уволили. Вон другие, в том числе и Иван Корниенко, поехали на „гражданку” да ещё и без пенсии. Им то будет нелегко перестраивать свою жизнь.
Дома Нина уже складывала нехитрые вещи в ящики из-под разных товаров, что и не выбрасывались после последнего переезда, ибо всегда были наготове к переезду.
Через несколько дней они ехали с другими семьями лётчиков, которые были переведены вместе с капитаном Полуйко, поездом, который вёз их, выстукивая свою вечную дорожную песню, из сибирского холода в приволжскую жару.


Источник: http://www.bvvaul.ru/content/creation/creativity/novels/bookPoluyko/Poluyko4part.php


Лучшие новости сайта


Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало

Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало

Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало

Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало

Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало

Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало

Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало

Почему младенцу нельзя смотреть в зеркало

Похожие новости: