Почему пугачев не казнил петра гринева


Почему пугачев не казнил петра гринева
Почему пугачев не казнил петра гринева





Почему пугачев не казнил петра гринева
Докладчик: В.В. Шапошникова

Названия народов в "Капитанской дочке" Пушкина: Запад - Восток

 

 

Использование некоторых названий народов (причем в нашей работе не делается различий между народами, народностями и национальностями)  или их атрибутов в «Капитанской дочке» иногда обращает на себя внимание как неочевидное, нажимное, может быть, специальное. Отделим сначала случаи очевидные. Само собой разумеется, что при изображении пугачевского восстания Пушкин

-  показывал участие в нем многих народов (башкиры, киргизы, калмыки, татары, чуваши);

- критиковал обучение русских детей иностранцами (француз Бопре);

- вспоминал о войнах, которые вели Петр I и Екатерина II (шведы, пруссаки, турки);

- показывал иностранцев на русской службе (немец Андрей Карлович);

-упоминал детали национальной одежды и быта (киргизский халат).

Но вот следующие места в повести уже неочевидны и наводят на размышления о том, что это прием.

-Три раза упомянуты французские культурные  пристрастия Швабрина;

-что-то значит азиатская одежда на Пугачеве (татарские шаровары, киргизская шапка);

-для чего-то точно названа порода лошадей и собаки  -  а  кто ее различает из возможных читателей: киргизскую от башкирской, английскую?

- нет ничего национального, на наш взгляд,  в калмыцкой сказке.

Творческая история «Капитанской дочки» знает немало вставок, касающихся национальностей или их атрибутов:

Пугачев при первой встрече с Гриневым. Было: казацкие шаровары

                                               Стало: татарские шаровары (т.8, кн.2,с.864)

У Андрея Карловича в Оренбурге. Было: строгая экономия (за столом)

                                               Стало: строгая немецкая экономия (т.8, кн.2, с.867)

Реестр Савельича. Было: рубах полотняных с манжетами

                                                Стало: рубах полотняных голландских с манжетами (Т.8,кн.2, с.883)

Отъезд Пугачева с Гриневым из Берды. Было: широкоплечему казаку, стоявшему

                                               Стало: широкоплечему татарину, стоя правившему (т.8,кн.2,с.894).

Национальные различия, видимо,  довольно остро осознавались Пушкиным.

Будучи и ощущая себя русским, Пушкин очень интересовался прадедом по матери Абрамом Петровичем Ганнибалом, негром, взятым в походе Петром I, его покровителем и крестником («Арап Петра Великого», 1827, не законч.).

Пушкин не раз упоминал свой «арапский» профиль, в письме к жене употребил выражение «арапское мое безобразие», он писал: «Под небом Африки моей», другие чувствовали в нем «африканскую кровь», «африканскую страсть», видели «африканские губы» и т.п.

В русской повести «Капитанская дочка» русские люди действуют вместе и рядом с представителями других национальностей, дружат и  враждуют с другими народами, упоминают их, при этом вольно или невольно получается, что  автор-рассказчик  сравнивает русских с другими народами, здесь упоминаются в разной связи полтора десятка народов или их атрибуты: русские, французские, немецкие, прусские, еврейские, голландские, английские, шведские, турецкие,  башкирские, киргизские, татарские, калмыцкие,  чувашские.

 

Логичнее народы, названные в «Капитанской дочке», объединить для анализа в две группы -  западные и восточные.

ЗАПАДНЫЕ

Француз, французский

 

Первым из иностранцев упомянут француз мосье Бопре. Непросвещенность таких «учителей» русских дворянских детей не только иронически отображала образование в России XVIII века, перекликаясь со знаменитым «Недорослем» Фонвизина (вплоть до цитат из комедии «Недоросль», «по-французски… и всем наукам» и т.д.), И. А. Крыловым («Урок дочкам», «Модная лавка»), А. С. Грибоедовым («Горе от ума»), но и оттеняла «русский мир» усадьбы Гриневых. «Под его <Савельича – В.Ш.> надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень  здраво судить о свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом вина и прованского масла». Кстати, мелькнувшее здесь «прованское масло» происхождением тоже из Франции (Прованс – район на юго-востоке Франции, в Альпах, у Средиземного моря).

Оборот «вместе с годовым запасом вина и прованского масла» говорит о ничтожестве нового учителя, не понимавшего своей роли, даже слово «учитель» написано, как бы со слов Бопре, по-французски: outchitel.

 

Сначала парикмахер во Франции, потом солдат в Пруссии, Бопре был, по словам Пушкина-Гринева, «добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности»

Неловкий русский язык Бопре («не был врагом бутылки») автор тут же переводит: «то есть (говоря по-русски) любил хлебнуть лишнее». Это столкновение двух культур кончилось поначалу мирно: 1) «мой Бопре очень скоро привык к русской настойке и даже стал предпочитать ее винам своего отечества как не в пример более полезную для желудка»; 2)вместо обучения мальчика «по-французски, по-немецки и всем наукам» он «предпочел наскоро выучиться от  меня кое-как болтать по-русски».

Из-за «страсти к прекрасному полу (причем саркастически обозначены его избранницы – «прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька») «каналью француза» батюшка скоро  «прогнал со двора, к неописанной радости Савельича». Так же воспитателя Онегина, «француза убогого» мосье L'Abbé  тоже «прогнали со двора» («Когда же юности мятежной Пришла Евгению пора, Пора надежд и грусти нежной, Monsieur прогнали со двора»).

Таков бесславный конец «француза» в повести. Но с исчезновением Бопре не ушло со страниц «Капитанской дочки» слово «французский». Это слово часто, как представляется, намеренно часто, употребляется в отношении Швабрина, русского офицера-предателя.

Первая фраза, сказанная Швабриным Гриневу, -  французская: «Извините меня, - сказал он мне по-французски, - что я без церемонии прихожу с вами познакомиться. Вчера узнал я о вашем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так овладело мною, что я не вытерпел. Вы это поймете, когда проживете здесь еще несколько времени». Уже в этих словах проявилось пренебрежительное, презрительное отношение Швабрина к жителям Белогорской крепости, даже к той, к которой он несколько месяцев  назад сватался. Его французский язык резко контрастирует с русской речью Мироновых, Ивана Игнатьича и др.

Оказалось, далее, что у Швабрина «было несколько французских книг». Наконец, в главе VI «Пугачевщина», в сцене после  проведенного Мироновым тревожного военного совета, посвященного приближению Пугачева, когда Гринев и Швабрин расходятся домой, между ними происходит диалог о грозящей опасности. «Как ты думаешь, чем это кончится? – спросил я его. - Бог знает, - отвечал он, - посмотрим. Важного покамест еще ничего не вижу. Если же…» Тут он задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию».

Единственный совершенно определенный злодей в повести (даже по фамилии: «швабра» (костр.) - дрянной, презренный, низкий человек, согласно Далю); считается, что Пушкин даже не стал, как обычно он умел делать, чем-то «разбавлять» его злодейство (разве тем только, что Швабрин поначалу  не выдал Машу Пугачеву и не назвал ее имя на допросах в Следственной комиссии); интриган, распространявший нелепые слухи о супружеской измене Василисы Егоровны с Иваном Игнатьичем; оболгавший невинную не ответившую на его чувство Машу; воспользовавшийся на дуэли с Гриневым  тем, что его противник обернулся на оклик Савельича; коварный человек, донесший отцу Гринева о дуэли сына; предатель, наконец, - он тогда уже, после военного совета, видимо, задумал свое  предательство и поэтому оборвал разговор со своим врагом. Потом стало понятно: эта «французская ария» камуфлировала его предательские размышления. Его французский язык, его французские книги и его французская ария, как, кстати, и его атеизм, дополнительно рисуют чуждость его русскому миру.

Комический француз мосье Бопре и злодей-галломан Швабрин – так, на наш взгляд, «расщепился» образ реального человека, как нам представляется, стоявшего за этими персонажами.

Задумаемся над Алексеем Иванычем Швабриным. Алексей Иваныч   – так звали и героя  неоконченного произведения <«Мы проводили вечер на даче…»> 1835 г.(кстати, в обоих произведениях – разговорная форма отчества). В неоконченном произведении  он ультраромантический герой, сам предлагающий обожаемой им женщине выдвинуть «условие Клеопатры» - ночь с любимой  ценою жизни. Ничего дурного, кроме, разве, болезненной экзальтированности этого желания, нельзя усмотреть в этом герое (8, кн.1, с.420-425). Использовав то же самое имя, значит, перенеся на Швабрина какие-то внешние черты героя этой неоконченной вещи, Пушкин ставит его  в русские патриархальные условия, и  Алексей Иваныч Швабрин, хотя действительно «идет на всё» для завоевания любимой, становится предателем.

Всем известно, что в конце 1836 г. (времени окончания «Капитанской дочки») Пушкин имел свои счеты с одним французом, покушавшимся на его семейную жизнь.

Ровно за три года до своей последней дуэли, 26 января 1834 года, Пушкин записал в дневнике: «Барон д'Антес и маркиз де Пина, два шуана, будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет…» (12, с.319). Шуаны – контрреволюционные мятежники, действовавшие в период Великой французской революции, Директории и Консульства на северо-западе Франции. В 1803 г. движение было окончательно подавлено.

В этой записи – глухое недоброжелательство, отражение несогласия гвардии с высоким решением. Кстати, в гвардию (полк кавалергардов) приняли одного Дантеса.

Интересно, что слово «гвардия» с самого начала присутствует в тексте «Капитанской дочки».

Вспомним, как начинается «Капитанская дочка». После заглавия – эпиграф к повести: «Береги честь смолоду. Пословица». Далее « Глава I. Сержант гвардии». Эпиграф к главе из комедии «Хвастун» Княжнина, причем слова про армию говорит положительный герой Честон, а про гвардию – отрицательный герой  Верхолет:  

                « - Был бы гвардии он завтра ж   капитан.

                  - Того не надобно, пусть в армии послужит.

                  - Изрядно сказано! Пускай его потужит…

                     Да кто его отец?»

И сразу идет повествование: «Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил…», и мы узнаем, что он в отставке, и хотя Петруша еще в утробе матери был записан сержантом в Семеновский полк «по милости майора гвардии князя Б.», их родственника, честный отставной офицер отправляет сына не в гвардию, а в армию, в Оренбург. Почему?

Андрей Петрович Гринев в молодости служил при графе Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17… г. В письме А.П. Гринева к Андрею Карловичу и упоминается Миних(1683-1767), военные походы под его началом (он был главнокомандующим русской армией во время русско-турецкой войны 1735-39 гг.). Миних во главе 80 солдат в ночь на 9 ноября 1740 г. арестовал Бирона (регента при малолетнем Иване Антоновиче), и правительницей   была объявлена мать Ивана Антоновича Анна Леопольдовна. После переворота 25 ноября 1741 г. Елизавета Петровна при поддержке гвардейцев отстранила Анну Леопольдовну и Миних был сослан на Север, туда же, куда тон до этого сослал Бирона. Видимо, и А.П. Гринев в отставке с этого же времени. В «Моей родословной» Пушкин пишет: «Мой дед, когда мятеж поднялся Средь петергофского двора, Как Миних, верен оставался Паденью третьего Петра». Т.е. гвардейцы сыграли в судьбе Миниха и А.П. Гринева роковую роль. В дневниковой записи от 30 ноября 1833 г. Пушкин возмущался распущенностью гвардии при Екатерине. В «Онегине» бывший воин Дмитрий Ларин противопоставлен возлюбленному Лариной: «славный франт, игрок и гвардии сержант».

Видимо, отчасти  всем  этим и  объясняется  отрицательное отношение Гринева-отца к гвардии, почему он и отправляет сына в Оренбург: «Чему научится он, служа в Петербурге? Мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон. Записан в гвардии!»

«Шаматон» - слово неясного происхождения; в 1830-е годы оно означало «пижон», а в конце XVIII века могло означать и предателя. Большинство сходится во мнении о западноевропейском (французском или немецком) происхождении этого слова. «Солдат, а не шаматон» - это противопоставление подлинной службы желанию красоваться, «мотать да повесничать». Кстати, злодей Швабрин служил в  гвардии и   переведен оттуда в Белогорскую крепость за дуэль, или, как говорит Василиса Егоровна, «он за душегубство и из гвардии выписан, он и в Господа Бога не верует».

Вспомним эпиграф «Был бы гвардии он завтра ж капитан» - этот капитан гвардии будет присутствовать в конце повести, в главе «Суд» - он будет судить Гринева: «молодой гвардейский капитан, лет двадцати осьми, очень приятной наружности, ловкий и свободный в обращении». Эта столичная выучка контрастирует с подлинным горьким военным опытом Гринева. Это отношение в «Капитанской дочке» к гвардии надо запомнить.

Пушкин, с детства знавший французский язык как родной, имевший в Лицее кличку «Француз», говоривший и писавший по-французски, в 1831 г.  создал стихотворения «Клеветникам России», «Бородинская годовщина», где вступил в полемику с депутатами французского парламента , вмешавшимися во внутренние дела России, в «старинный спор славян» между собою, в так называемый «польский вопрос».

19 октября 1836 г., в день окончания «Капитанской дочки» и 25-летия открытия Лицея, он пишет «Была пора: наш праздник молодой…», где называет французов 1812 года «кичливый враг», а русских – «великим народом».

10 ноября 1836 г. Пушкин, отвечая Н.Б. Голицыну, переводчику на французский язык его произведений, пишет о переводе на французский язык, видимо, одного из этих стихотворений: «отчего вы не перевели этой пьесы в свое время – я бы послал ее во Францию, чтобы щелкнуть по носу всех крикунов из Палаты депутатов».

Касаясь в этом же письме перевода на французский язык своего «Бахчисарайского фонтана», поэт говорит о явном преимуществе русского языка перед французским: «По-моему, нет ничего труднее, как переводить русские стихи французскими, ибо, при сжатости нашего языка, никогда нельзя быть столь же кратким…» (16, с.184, перев.:с.394-395). Всего 5 дней назад Пушкину пришло анонимное письмо с грязными намеками, написанное по-французски, в изготовлении которого Пушкин подозревал Геккерна и Дантеса…

А последнее художественное произведение Пушкина направлено даже против французского народа вообще.

Д.Д. Благой пишет: «Самое веское доказательство  раздраженного отношения Пушкина к народу, представитель которого дерзко и уверенно рушил его семью, - это литературная мистификация «Последний из свойственников Иоанны д Арк» (1-8 января 1837 г.), в которой под видом вымышленной переписки Вольтера и Дюлиса и вымышленного же комментария к ней некоего «английского журналиста» скрыты реальные обстоятельства ноябрьской дуэльной истории. Этот памфлет – последнее художественное произведение Пушкина» (Благой.Душа в заветной лире,М.,1979, с.477-498; Сурат, Бочаров. Пушкин. Краткий очерк ж. и тв.М, 2002.с.217)

Кстати, 1-8 января – это предсвадебная неделя Дантеса.

Читаем в указанном пушкинском памфлете: «Английский журналист по поводу напечатания сей переписки делает следующее замечание: «Судьба Иоанны дАрк в отношении <к> ее отечеству поистине достойна изумления. Мы, конечно, должны разделить с французами стыд ее суда и казни. … Спрашивается, чем извинить малодушную неблагодарность французов?... Вольтер, сей достойный представитель своего народа…. Преступная поэма.   Жалкий век! Жалкий народ!» (12, с.155).

Имеется в виду «Орлеанская девственница» - сатирическая поэма Вольтера, где события жизни национальной героини (тогда еще не канонизированной святой) Жанны д Арк предстоят в сниженно-комическом ключе; столь же иронически показаны французские рыцари и церковь.

Хотя  «Орлеанская девственница» в молодости была одной из любимых книг Пушкина, он подражал ей в «Руслане и Людмиле», начал ее перевод,  Пушкин  впоследствии посвятил «преступной поэме» свое последнее произведение, весьма критичное по адресу Вольтера.

Дуэльная история Пушкина ноября 1836 года отразилась в этом памфлете. Пылкий наследник Жанны дАрк вызывает на дуэль Вольтера, опозорившего героиню французского народа. Старик уклоняется от дуэли.

В  предпоследнем пушкинском письме, письме о дуэли, от 27 января 1837 г.  мы  видим, что в его сознании – четкое  противопоставление русских и французских обычаев, что враг его ощущается именно как иностранец, автор же письма – у себя дома, в своей стране. В этот день, не имея еще секунданта ( и не желая никого впутывать в это дело), заранее принимая любого, назначенного его врагами, Пушкин пишет секунданту Дантеса виконту ДАршиаку: «Что же касается часа и места, то я всецело к его услугам. По нашим, по русским, обычаям этого достаточно» (16, с.410).

Вернемся теперь к французу Бопре: парикмахер во Франции, солдат в Пруссии, гувернер в России, обуреваемый « страстью к прекрасному полу». Вряд ли можно представить себе, чтобы герой-француз осенью 1836 года не нес на себе следов личных переживаний автора. С другой стороны, гвардейский офицер Швабрин, воспитанный французской культурой, «идет на все» для завоевания отказавшей ему Маши. Не напоминает ли все  это Дантеса? Дантес прибыл в Россию из Франции, заручившись рекомендательным письмом прусского принца Вильгельма ( о чем не могли не знать в свете, этим и объясняется его блестящая карьера), стал здесь гвардейским офицером и смело и дерзко преследовал жену Пушкина, может быть, влюбившись искренно. Спросим себя: уж не значит ли строгое поведение Маши со Швабриным  желаемого варианта поведения жены  для автора повести? Игнорирование Машей ухаживания Швабрина, ее твердый отказ, исключение из окончательного текста повести сцены ревности Маши к Гриневу делает образ любви Гринева и Маши исполненным чистыми, спокойными, прямо-таки иконописными красками. Возможно, это идеал семейного счастья, дорогой Пушкину в 1836-м неспокойном году.

Изгнанный с позором из усадьбы Гриневых Бопре «за страсть к прекрасному полу», арестованный изменник Швабрин, вставший на этот путь, возможно, из-за своей любви, - такова судьба француза и русского воспитанника французской культуры в повести, такова месть страны, на нравы и обычаи которой они покусились.

«Французское» в «Капитанской дочке» противопоставлено русскому миру пушкинского шедевра как чужое и враждебное.

 

 

Немецкий

На страницах повести мы встречаемся с немцем Андреем Карловичем Р., военным губернатором Оренбурга,его прототип - оренбургский военный губернатор  Иван Рейнсдорп. «Старый полинялый мундир напоминал воина времен Анны Иоанновны, а в его речи сильно отзывался немецкий выговор» (в смысле: акцент). Этот немецкий акцент в речь Андрея Карловича  Пушкин вносил позднее и делал это не столь последовательно, не перегружая текста немецкими и  исковерканными на немецкий манер русскими словами.

После ужина у Андрея Карловича в Оренбурге  Гринев сделал вывод о причинах своей отправки в Белогорскую крепость: «Строгая немецкая экономия царствовала за его столом, и я думаю, что страх видеть иногда лишнего гостя за своею холостою трапезою был причиной поспешного удаления моего в гарнизон». Слово «немецкая» было вставлено Пушкиным потом(8, кн.2,с.867) и призвано акцентировать национальные причины явления.

Контрастом немецкой экономии и расчетливости, холостяцкому состоянию Андрея Карловича является радушие хлебосольного семейства Мироновых, у которых Петр был принят  «как родной».

Гринева также ставила в тупик  холодноватая расчетливость А.К. во время пугачевских событий. Может быть, действительно, нужно было принимать решение в пользу оборонительных действий и необдуманно было посылать войска для освобождения Белогорской крепости, о чем просил Гринев,  но выслушивать горячий рассказ Гринева об ужасных происшествиях в Белогорской крепости и при этом продолжать отрезать сухие ветки с яблонь в своем саду – это говорит уже не о самообладании или расчетливости, а о холодности к русским делам, если не о равнодушии. Вспомним цветаевское противопоставление «огневой Пугачев и белорыбий немецкий генерал».

«Немецкое» в повести призвано оттенить радушие, душевную открытость, гостеприимство русских.

Английский

Слово встречается один раз в повести, в сцене встречи Маши с не узнанной ею Екатериной II в Царском Селе,  причем в значении породы собаки императрицы. «Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит». И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки»..

Указано в искусствоведческой литературе, что портрет Екатерины в этой сцене воспроизводит детали картины В.Л. Боровиковского «Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке…» (1794) или гравюры Н.И. Уткина(1827) с этой картины. Большинство искусствоведов называют породу собаки на картине и гравюре как итальянская борзая, встречается также название английская левретка. Пушкин назвал ее породу английской, а не итальянской.

Замечено А. Варламовым, что в КД, возможно, использовано средство естественного знакомства героев, опробованное уже в «Барышне-крестьянке» (так познакомились Лиза и Берестов; кстати, и Лиза Муромская, и Маша Миронова шли с целью встретиться с интересующими их людьми; и Лиза, и Екатерина II оказались неузнанными): «Итак, она (Лиза. – В.Ш.) шла, задумавшись, по дороге, осененной с обеих сторон высокими деревьями, как вдруг прекрасная легавая собака залаяла на нее. Лиза испугалась и закричала. В то же время раздался голос: «Tout beau, Sbogar, ici..» - и молодой охотник показался из-за кустарника. «Небось, милая, - сказал он Лизе, - собака моя не кусается». Но как различаются «прекрасная легавая собака» и «белая собачка английской породы» - первой рассказчик «Повестей Белкина» откровенно любуется, это охотничья собака, так сказать, в деле, видимо, довольно больших размеров; вторая – ручная, комнатная, дамская, именно собачка.

Кстати, «Капитанская дочка» происхождением как-то связана с «Барышней-крестьянкой»:  Лизина служанка Настя в этой «повести Белкина» поет в черновом варианте «Капитанская дочь, не ходи гулять в полночь», эти слова потом были отданы  Швабрину. Начинается «Барышня-крестьянка» с похожего рассказа: «В молодости своей служил он… вышел в отставку в 1797 г., уехал в свою деревню…», молодого Берестова зовут Алексей Иванович.  Выражение «английской породы» в «Капитанской дочке» усугубляет ощущение подчеркнутой  цивилизованности, отдаленности от природы не только собаки, но  и хозяйки собаки. На хозяев собак не может не переноситься читателем ощущение от животных, им принадлежащих.

Чаще это происходит с лошадьми и их хозяевами.  Наутро после захвата пугачевцами Белогорской крепости Гринев , вместе со всеми, ожидает выхода самого Пугачева. «Все жители находились тут же, ожидая самозванца. У крыльца комендантского дома казак держал под уздцы прекрасную (причем «прекрасную» вставлено Пушкиным) белую лошадь киргизской породы». Кстати, потом Пугачев, «не дождавшись казаков, которые хотели было подсадить его», «проворно вскочил в седло». Красивое единство всадника и лошади налицо, как и естественность и сила вожака народного восстания. Не может быть, чтобы эта «прекрасная белая лошадь киргизской породы» как-то не характеризовала ее хозяина, так же как и «белая собачка английской породы» - хозяйку:  ведь животные подобраны хозяевами в соответствии со своими вкусами. О со- и противопоставлении в «Капитанской дочке» Екатерины и Пугачева немало писалось. Кроме того, обратим внимание на такой факт: кто из читателей может представить себе эту «английскую породу» собачки или «киргизскую породу» лошади? Названия народов фигурируют здесь скорее  не для уточнения реалий, а для обозначения места происхождения породы и «тянут» за собой ассоциации  «Запад-Восток». Екатерина с белой собачкой английской породы и Пугачев с прекрасной белой лошадью киргизской породы не маркируют ли, соответственно, силы цивилизации, Запада , но и отсутствия поэзии, с одной стороны, и силы стихии, поэзии, но и бунта, с другой? Эстетически это может быть обозначено слащавым сентиментализмом и бунтарским романтизмом.

Пруссия, прусский, швед, турки

Чаще всего названия этих народов употребляются в повести  в значении «правильный военный противник». Василиса Егоровна причитает после казни мужа: «Свет ты мой Иван Кузмич, удалая солдатская головушка! Не тронули тебя ни штыки прусские, ни пули турецкие, не в честном бою положил ты свой живот, а сгинул от беглого каторжника!» Жена героя-коменданта не могла не знать, что, произнося эту фразу, навлекает на себя смертельную опасность, но не побоялась это крикнуть при всем народе и погибла так же героически, как и муж. В повести, имеющей эпиграф «Береги часть смолоду», выражение «честный бой» означает некое уважение к противнику, предполагает  ясность его намерений, невозможность уклониться от боя.

«Штыки прусские» - имеется в виду Семилетняя война 1756-1763 гг. Прусская армия Фридриха II разбила французов и австрийцев в 1756 г. В июне 1757 г. русская армия (главнокомандующий – Апраксин) перешла на территорию Восточной Пруссии. Австрия, Франция, Россия объединились против Пруссии и Англии. Зимой 1757-58 гг. русские войска овладели Тильзитом и Кенигсбергом, осада прусской крепости Кюстрин произошла в 1758 г. Недаром в доме Мироновых около офицерского диплома на стене «красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова»; Кистрин, или Кюстрин, - прусская крепость, Очаков – турецкая, этими воспоминаниями была тогда полна русская жизнь..

Не случайно поэтому  Пугачев в доверительной беседе с Гриневым   упоминает прусского короля Фридриха как возможного противника - таков теперь – международный -  размах его мыслей после внушительных побед, одержанных над правительственными войсками:

«Как ты думаешь: прусский король мог ли бы со мною потягаться?

Хвастливость разбойника показалась мне забавна.

- Сам как ты думаешь? – сказал я ему, - управился бы ты с Фридериком?

- С Федор Федоровичем? А как же нет? С вашими енаралами ведь я же управляюсь; а они его бивали».

Кстати, среди возможных противников русских в войне с Пруссией мог быть и Петрушин гувернер мосье Бопре: ведь в его послужном списке сначала должность парикмахера в родном отечестве, потом – солдата в Пруссии. Напомним, что Дантес получил доступ в высший свет через прусского принца Вильгельма. Франция – Пруссия – «страсть к прекрасному полу» - нет ли тут какого-то намека?

 

В «военном» контексте упоминаются и шведы, и тоже как «правильные» противники. Иван Игнатьич, отказываясь быть у Гринева секундантом, говорит: «Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся», в том смысле, что  даже косвенное участие в дуэли – недостойное старого солдата дело. Имеется в виду война со Швецией 1741-43 гг.

И Савельич говорит о вылазках Гринева против пугачевцев в том же духе: «И добро бы уж ходил ты на турку или на шведа, а то и грех сказать на кого». В последнем случае имеется в виду Северная война 1700-1721 гг. или сражения 1741-43 гг.

Во время русско-турецкой войны 1735-39 гг. армия Миниха (60-70 тыс. чел.) штурмом взяла турецкую крепость Очаков. И в начале Пугачевщины шла война с Турцией. Турция, кстати, - не западный, а восточный противник.

Голландские

Интересна роль слова «голландские» в тексте повести. Голландские рубахи из знаменитого реестра Савельича (списка украденных пугачевцами вещей) ярко оттеняют западные бытовые пристрастия дворян, что особенно контрастирует с  незамысловатой одеждой восставших, их восточными халатами, рубахами, штанами. Заметим, что слово «голландские» вставлено Пушкиным, и получился эффект противопоставления в диалоге с Пугачевым. Всмотримся в реестр Савельича -  «Штаны белые суконные на пять рублей.

Двенадцать рубах полотняных голландских с манжетами на десять рублей.

Погребец с чайною посудою на два рубля с полтиною…»

- Что за вранье? – прервал Пугачев. – Какое мне дело до погребцов и штанов с манжетами?»

Эти «штаны с манжетами» в устах вожака крестьянского восстания показывают всю пропасть между народом и дворянами даже в бытовом смысле.

Итак, западные народы упомянуты в «Капитанской дочке» со следующими целями:

- оттенить русское через чужое;

- противопоставить стихийность выступления пугачевцев правильному военному противнику;

- показать различие двух воюющих сторон, народа и дворян, даже в бытовом смысле.

Обратимся теперь к восточным народам, упомянутым в повести.

 

Башкирский, башкирцы

Сначала старому, изувеченному башкирцу отводилась Пушкиным особая роль: в «Башаринском плане» (авг.1833) читаем: «Башарин дорогою во время бурана спасает башкирца (le mutile –калека, изувеченный.- В.Ш.). Башкирец спасает его по взятии крепости – Пугачев щадит его, сказав башкирцу: «Ты своею головою отвечаешь за него». Башкирец убит – etc.» (8, кн.2,с.929).

В КД башкиры именуются как башкирцы, ни у одного из них в повести нет имени. Первое упоминание – как об опасном народе, враге: «Я слышал, - сказал я довольно некстати, - что на вашу крепость собираются напасть башкирцы», на что И.К. Миронов отвечает: «Башкирцы – народ напуганый, да и киргизцы проучены. Небось, на нас не сунутся; а насунутся, так я такую задам острастку, что лет на десять угомоню». Василиса Егоровна вспоминает, как раньше она боялась «проклятых этих нехристей», имея в виду башкир и киргизо; рисуя картину их нападений, она упоминает «рысьи шапки», что дополнительно говорит о дикости и агрессивности. Эта сцена проясняет ситуацию перед пугачевским восстанием.

В XIII веке башкиры были в составе Золотой Орды, с XVI века - во составе Русского государства.

В 1741 г. произошел бунт башкир, жестоко подавленный кн. Урусовым – 130 человек убито, у других отрезаны носы и уши. В повести действует «старый башкирец», изувеченный еще в  этом  1741 г. и не смирившийся, примкнувший к восстанию Пугачева. В 1744 г., после образования Оренбургской губернии, вся территория, населенная башкирами, вошла в ее состав. «Сия обширная и богатая губерния, - читаем в «Капитанской дочке», -  обитаема была множеством полудиких народов, признавших еще недавно владычество российских государей. Их поминутные возмущения, непривычка к законам и гражданской жизни, легкомыслие и жестокость требовали со стороны правительства непрестанного надзора для удержания их в повиновении. Крепости выстроены были в местах, признанных удобными, заселены по большей части казаками, давнишними обитателями яицких берегов».

Но в 1772 г. произошло убийство казаками генерал-майора  Траубенберга, председателя следственной комиссии, который жестокими мерами хотел установить порядок, произошла своевольная перемена в управлении, жестокое усмирение бунта. С осени 1773 г. вся Башкирия была  охвачена восстанием.   Башкирам принадлежит первое место по количеству участников, масштабам выступлений, по роли в общей борьбе. Их вожди – Кинзя Арсланов, Салават Юлаев.

В КД «башкирцы» упоминаются чаще других народов (20 раз).

На протяжении всей повести  «башкирцы» – одни из главных действующих лиц восстания: при взятии Белогорской крепости  «башкирцы» – между казаками; очевидно, когда приступ сопровождался «страшным визгом и криками», «криком и визгом», - это голос «полудиких народов», голос дикой силы восстания.

После захвата крепости «башкирцы разогнали народ и нас представили Пугачеву», «башкирец» помогает вешать коменданта, вечером «башкирцы» стаскивают сапоги с повешенных, Зурин был отряжен против шайки местных  «башкирцев», которых Гринев тут же называет «разбойниками и дикарями». «Башкирцы» – участники восстания в деревне Гринева («Пропущенная глава»): «Толпа крестьян, казаков и башкирцев окружала нас».

Особо отметим  отношение рассказчика к « старому башкирцу» - в сцене  подготовки к  его пытке. 70-летний старик без ушей и носа (следы наказания в 1741 г.) был пойман «с возмутительными листами», что говорит о его бесстрашии,  упорстве и несломленности. Его хотели допросить, но поскольку он молчал, решили пытать, но он, открыв рот, показал обрубок языка, и его отправили под арест. Ситуация, когда его хотели пытать (бить кнутом), а он затравленно озирался, сравнивается гуманным автором с картиной травли зверька, т.е. существа дикого, могущего жить только на воле, пойманного неразумными детьми: «Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный детьми». Далее следует знаменитое «гуманное место» повести, обращение к «молодому человеку» во имя гуманизма, против «насильственных потрясений» общества. Изуродованный и к тому же старый человек, которого хотят пытать, вызывает «содрогание», он назван «несчастным», он «застонал слабым, умоляющим голосом». Но скоро все быстро меняется – тот же башкирец после захвата крепости очутился верхом на виселице и помогал казнить коменданта.

«Полудикие народы», «дикари» - это название  в отношении башкир, киргизов, казахов, калмыков не несет  лишь негативного и тем более презрительного смысла. К тому же  «дикость» - термин, установившийся в европейской науке для наименования 1-го этапа человеческой истории, сменившегося варварством и цивилизацией. Впервые употребил термин «дикость» в этом значении английский философ Фергюсон (1767), по современной терминологии это палеолит и мезолит. Дикость, по-видимому, интересует, привлекает Пушкина. Обратим внимание на антонимы «дикие-домашние» в отношении животных, дикие - в состоянии свободы, домашние – в неволе. Страсть к воле, проявившаяся в поведении  «башкирцев» в повести, особенно в образе «старого башкирца», несомненно, участвует в формировании положительного идеала повести. Воля, свобода – может быть, она в полном смысле слова только дикой и бывает?Романтическое противопоставление цивилизации и свободы имеет место, кажется, и в этой повести Пушкина.Дикость поступков, прямо-таки животное стремление к воле перекликается с образом волка, чуткого и осторожного, сметливого и хищного, не могущего жить без воли - аналога Пугачева. Еще один дикий – орел из «калмыцкой сказки» - тоже такой же свободолюбивый и такой же обязательно дикий. Вспомним стихотворение «Поэт» (1827), где приход поэтического вдохновения сопровождается «дикостью» поведения, противопоставленностью условностям общества. А Пугачев рассказывает Гриневу «калмыцкую сказку» «с каким-то диким вдохновением», к чему мы еще вернемся.

 

Кажется, имеет отношение к этнониму «башкирцы» и упоминание подарка Пугачева Гриневу – «башкирской лошади», которую ему на выходе из Белогорской крепости отдал урядник (он держал ее «в поводья»). Для читателя вряд ли есть разница в том, какой породы лошадь подарил Пугачев, и различить породы башкирскую и киргизскую (они упоминаются в повести) читатель не может (впрочем, во времена Пушкина, когда ездили на лошадях, их различали, конечно, лучше). Создается национальный колорит, образ дикой лошади, который Пушкин так любил (поэтому так часто рисовал и в поэзии, и в рисунках на бумаге).

«Башкирцы», башкирский – это имена неукротимого стремления к воле, дикой силы и жестокости восстания.

Киргизцы, киргизский

Впервые в тексте встречается слово «киргизцы» в значении воинственных племен, нападавших ранее на Белогорскую крепость; к моменту начала действия , по словам Василисы Егоровны, киргизцы «проучены».

В 1-й половине XVIII века значительная часть киргизов под натиском усиливавшихся калмыков мигрировала на Памир – Алтай, в Фергану. Во 2-й половине XVIII в. киргизы подверглисть нападению казахов. Долгое время, до 20-х гг. ХХ века, киргизы необоснованно смешивались с казахами. «Киргизцы» в КД – это, возможно, и киргизы, и казахи.

Василиса Егоровна привыкла к нападению «киргизцев» и размышляет о военных приготовлениях в Белогорской крепости: «Уж не ждут ли нападения от киргизцев? Но неужто Иван Кузмич стал бы от меня таить такие пустяки?» Тот же смысл – в мотивировке отказа комендантши уехать на время осады Белогорской крепости: «Слава богу, двадцать второй год в ней проживаем. Видели и башкирцев и киргизцев: авось и от Пугачева отсидимся!»

«Киргизскими» называются  и степи: при приближении к Белогорской крепости видно было, что за берегами Яика «простирались киргизские степи». Слово «киргизский» здесь обозначает печальную отдаленность места службы Гринева от цивилизации, что поддерживается контекстом: «Свинцовые волны грустно чернели в однообразных берегах… За ними простирались киргизские степи. Я погрузился в размышления, большею частию печальные».  Гринев скорбит по поводу того, что судьба занесла его « в глухую крепость на границу киргиз-кайсацких степей», киргиз-кайсаками русские ошибочно называли казахов, термин «казах» вернулся лишь в 1920-е гг., официально – в 1936 г.

Интересны национальные местные детали одежды у восставших  русских. Страшный каторжник Хлопуша (Афанасий Соколов), один из приближенных Пугачева, русский по национальности, «был в красной рубахе, в киргизском халате и в казацких шароварах». И Пугачев, когда собрался везти Гринева из Берды в Белогорскую крепость, «был одет по-дорожному, в шубе и в киргизской шапке». Заметим, во второй раз Пушкин рисует Пугачева в национальной одежде восточных народов: татарские шаровары при его первом появлении, теперь  киргизская шапка. В этом же контексте национальной специфики может фигурировать и уже упомянутая  «прекрасная белая лошадь киргизской породы», предназначенная для Пугачева и, конечно, выбранная им самим. Напомним еще раз: наутро после казни в Белогорской крепости «все жители находились тут же, ожидая самозванца. У крыльца комендантского дома казак держал под уздцы прекрасную белую лошадь киргизской породы».

У В.И.  Даля в очерке «Скачка в Уральске» («Сев. пчела», 1834, №255, 256) читаем об Оренбургском крае: «Башкирские, калмыцкие и киргизские кони – вот три главные породы здешнего края. Киргизская порода чище, их предпочитают башкирским. Киргизских лошадей используют для верховой езды, башкирские лошади привычны более к сельскому хозяйству, чем к верховой езде». Возможно,  Даль, сопровождавший Пушкина в его путешествии по Оренбургскому краю, сказал об этих различиях Пушкину.

Кажется, что характеристика «прекрасная» относится не только к лошади самой по себе. Пушкин любил это животное, очень часто рисовал лошадь, и значительно чаще – без всадника, в движении. Это любование лошадью не может не переноситься на хозяина, тем более что некоторое время спустя Пугачев «проворно вскочил в седло, не дождавшись казаков, которые хотели было подсадить его».

Как и в случае с башкирским контекстом «Капитанской дочки», киргизский – это полудикий, опасный, но и  притягательный для автора-рассказчика народ как несущий идею воли.

Калмык, калмыцкий

В «Капитанской дочке» показан лишь один представитель восточных народов на стороне правительственных войск – это Юлай, «крещеный калмык». Имя Юлая могло быть дано Пушкиным в память героя башкирского народа Салавата Юлаева. Юлай  сделал коменданту важное донесение – урядник, вместо того, чтобы разведать силы противника, был у бунтовщиков, представлялся Пугачеву и долго с ним разговаривал. Комендант немедленно посадил урядника под караул, а Юлая назначил на его место.

Юлай выступает переводчиком при допросе пойманного «башкирца», собирается по приказу коменданта бить пленного плетьми, отводит его обратно в амбар.

Юлай жестоко поплатился за свою верность присяге – с началом приступа Пугачева под Белогорскую крепость  голова Юлая  была перекинута копьем через частокол. «Голова бедного калмыка упала к ногам коменданта», Маша была потрясена видом «окровавленной головы Юлая».

Остановимся на эпитете «крещеный калмык».

Русский мир «Капитанской дочки», где верят в Бога, где Его поминают, оттеняется от западного и восточного еще и с этой, православной, точки зрения. В устах Савельича «басурман» Бопре противопоставляется «своим людям», т.е. русским. Увидев нетрезвого Петра Гринева после симбирского трактира, Савельич вспомнил любившего хлебнуть лишнее Бопре: «Нечего сказать: добру наставил, собачий сын. И нужно было нанимать в дядьки басурмана, как будто у барина не стало и своих людей!» Здесь «басурман» - иноверец с другими бытовыми привычками, представлениями о должном.

Дикость, агрессивность «башкирцев», «киргизцев», нападавших на русские крепости, маркируется Василисой Егоровной тоже с этой стороны: «Тому лет двадцать, как нас из полка перевели сюда, и не приведи господи, как я боялась проклятых этих нехристей!»

И наоборот, «крещеный калмык» Юлай, не изменивший присяге, воспринимается как свой. Он и  погиб как герой.

Калмыки в составе России в таком статусе: 1664-1771 гг. – Калмыцкое ханство, с 1771 г. – подчинение местной администрации Ставропольской губ, Области Войска Донского, Оренбургской губ.  и Терской области.

 

В повести упоминается и «старая калмычка», рассказывавшая в детстве  Пугачеву сказку о вороне и орле, знаменитую «калмыцкую сказку», играющую в формировании художественного смысла повести огромную роль. Очень важен, на наш взгляд, контекст употребления. «Слушай, - сказал Пугачев с каким-то диким вдохновением. – Расскажу тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка». И после драматичного рассказа о вороне и орле, о выборе    орлом  краткой, но свободной жизни и отказе от  долгой, но пресной,  с отвратительной для брезгливой птицы пищей, снова: «Какова калмыцкая сказка?»

На сей день считается доказанным, что эта сказка не взята из калмыцкого фольклора, т.к. ее фольклорный первоисточник  до сих пор не установлен. Похожая была записана в ХХ веке на Южном Урале, но, возможно, это из Пушкина. Возможно, сказку о вороне о орле сочинил сам Пушкин.

Для чего нужно было Пушкину называть ее «калмыцкой»?

В «Братьях разбойниках» (1821-22) калмык (вместе с  «башкирцем») назван «диким сыном степей», похожая формулировка («и друг степей калмык») будет присутствовать в итоговом «Памятнике» 1836 г. при перечислении народов, которые «назовут» в будущем имя поэта. Единение со степью – главная характеристика калмыка в этих произведениях.

«Калмычке» - так называется стихотворение Пушкина 1829 г. «Дикая краса» калмычки, пока поэту «запрягали коней», чуть не увлекла его вслед «кибитке». Сравнение ее особенной внешности, ее дикости с привычками «образованных» барышень его круга происходит, кажется, не в пользу последних. Дикость неразрывна со свободой, а ее лишены сатирически изображенные девицы: «Ты не лепечешь по-французски, Ты шелком не сжимаешь ног, По-английски пред самоваром Узором хлеба не крошишь, Не восхищаешься Сен-Маром, Слегка Шекспира не ценишь…» В этом небольшом отрывке Запад (представленный французским языком, французскими политическими деятелями, итальянским языком, английскими привычками и Шекспиром) явно противопоставлен Востоку («дикая краса», «кибитка»), причем Восток, со своей стороны, явно не в проигрыше – если не в образованности (кстати, в случае с барышнями это полуобразованность, см. их оценку   Шекспира), то в поэзии жизни. «Степи», «кибитка кочевая», «твой взор и дикая краса» манят свободой, о которой так мечтал поэт.

В «Капитанской дочке» не случайно соседство «дикого вдохновенья» Пугачева и этой сказки. Дикий народ смог сложить сказку о воле. Видимо, сказка о вороне и орле в повести  могла быть и русской, но калмыцкий контекст  придает поступку орла (отказ от поедания падали) смысл выбора дикой воли.  И в   программном упомянутом  «Поэте» (1827) Пушкин описывает поэта (причем его душа сравнивается с орлом) в состоянии вдохновения, отрешенного от света, при помощи эпитета «дикий» - «бежит он, дикий и суровый…»

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы.

Приход поэтического вдохновения сопровождается «дикостью» поведения, противопоставленностью условиям общества.Даже кажется, что мелькнувший в в сцене допроса Гринева в главе «Суд» «ловкий и приятный в обращении молодой гвардейский офицер» - персонаж из-за этих качеств скорее отрицательный. Кстати, и поведение самого Пушкина во время дуэльных событий 1836-37 гг. лощеное светское общество именовало «диким». У Пушкина «дикий» - качество природное, естественное: «Маша перестала со мною дичиться», т.е. дичиться с незнакомым – знак естественности поведения. Вспомним Татьяну Ларину: «Дика, печальна, молчалива, Как лань лесная, боязлива…»

Татарин, татарский

Не забудем, что в первую встречу с Гриневым Пугачев – в татарских шароварах, причем это слово заменило прежнее «казацкие»: «На нем был оборванный армяк и татарские шаровары». После того как Казань была взята Иваном Грозным, с 1552 г. Казанское ханство перестало существовать и татары вошли в состав России.

В эпиграфе к главе VIII «Незваный гость хуже татарина. Пословица» имеются в виду монголо-татары. В этом значении употреблено слово «татары» и  в знаменитом письме Пушкина к Чаадаеву от 19 окт. 1836 г. (одновременно с окончанием КД): «Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу… Татарское нашествие – печальное и великое зрелище» (16, с.392, 393).

Татарское обрамление или, если угодно, «татарский мотив» - очень, на наш взгляд, значимый в эпизоде поездки Гринева и Пугачева (да еще Савельича) из Берды в Белогорскую крепость для вызволения Маши.

Вот начало этого дня. «Поутру пришли меня звать от имени Пугачева. Я пошел к нему. У ворот его стояла кибитка, запряженная тройкою татарских лошадей». Смысл этого пояснения (татарских) поначалу неясен.

Они уселись в кибитку. «В Белогорскую крепость!» - сказал Пугачев широкоплечему татарину, стоя правившему тройкой». «Татарин» обращает на себя внимание уже потому, что вначале было: казаку. Этот татарин нужен, как увидим, не только для местного колорита. Он «возникнет» в конце эпизода на очень важном месте. Во время поездки Пугачев делится с Гриневым планами похода на Москву, возникает фигура Гришки Отрепьева, судьба которого не страшит Пугачева; в объяснение своей жизненной позиции он рассказывает «калмыцкую сказку» в доказательство красоты короткой, но полнокровной жизни. И далее мы видим реакцию Гринева на эту аллегорию: «жить убийством и разбоем значит, по мне, клевать мертвечину.

Пугачев посмотрел на меня с удивлением и ничего не отвечал. Оба мы замолчали, погрузясь каждый в свои размышления. Татарин затянул унылую песню; Савельич, дремля, качался на облучке. Кибитка летела по гладкому зимнему пути…»

Кажется, что эта унылая песня на непонятном языке – важное звуковое обрамление дум двух героев, дум нелегких и печальных, возможно, неразрешимых…

Восточные народы, названные в «Капитанской дочке», а также бытовые предметы, породы лошадей, ими поименованные, противопоставлены, на наш взгляд, западным. Цивилизованность, высокий уровень экономического развития, просвещение, хотя и свидетельствуют об историческом прогрессе, сопровождаются «человеческими потерями» - сугубой рациональностью, отсутствием душевной открытости, пороками; этот руссоистский взгляд у Пушкина приобрел вид недоверия к выскочкам из новых дворянских родов в ущерб старинным;  наоборот, дикость или полудикость, хотя автор-рассказчик и понимает необходимость «усмирения» этих народов во имя государственных интересов, имеет для автора особенную, звериную, что ли, поэзию воли. Не оправдывая пугачевцев, автор в то же время не может не любоваться этим диким стремлением к воле.

Вожатый Гринева, вожак этой дикой вольницы, олицетворяет стихийную, «буранную» силу восстания, при этом русскую широту души, вмещающую и  порыв благодарности и кровожадную жестокость.

Обратимся же  к слову «русский». В повести есть слово «российский» это об орденах, государях, его мы исключаем из анализа как обозначающее не народ, а страну.

Слово «русский» в  повести «Капитанская дочка» обозначает основной народ, населяющий Россию, и употребляется в подавляющем большинстве случаев для отличия этого народа от иностранцев и нерусских народов России, для обозначения реалий русской жизни в противовес бытовым и моральным других народов.

«Под его (Савельича. – В.Ш.) надзором выучился я русской грамоте» (когда отец выписал француза) , вместо обучения ребенка французскому и немецкому языку Бопре выучился от него  «кое-как болтать по-русски», Бопре предпочитал «русскую настойку» «винам своего отечества», «русска поговорк» про ежовые рукавицы  в устах немца Андрея Карловича непонятна ему, «Али бельмес по-русски не разумеешь?» при допросе башкирца, или в «Пропущенной главе»: «Один из них был старый чуваш, другой русский крестьянин, сильный и здоровый малый лет 20-ти».

Но есть одно выражение со словом «русский», где нет противопоставления другим народам: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» Было: «свирепый, бессмысленный и беспощадный!», но «свирепый» убрано, видимо, потому, что есть однокоренное слово в предыдущем предложении: «состояние всего края, где свирепствовал пожар, было ужасно…» «Свирепый» - это о звериной сущности восстания: и о звериной тяге к свободе, и о звериной же жестокости как средстве ее добычи. «Свирепость» - это и природная жестокость климата: «буран еще свирепствовал», тот самый буран, из которого вышел спаситель Гринева, его невесты и губитель родителей невесты.

Интересно, что русский бунт – «бессмысленный и беспощадный» не только со стороны восставших. «Шайки разбойников злодействовали повсюду; начальники отдельных отрядов (имеются в виду правительственные войска. – В.Ш.) самовластно наказывали и миловали (в «Пропущенной главе есть продолжение: «самовластно наказывали виноватых и безвинных». – В.Ш.); состояние всего обширного края, где свирепствовал пожар, было ужасно… Не приведи Бог…»

Т.е. русский бунт «беспощаден» с обеих враждующих сторон; такова, видимо, национальная специфика гражданской войны в России.

В «Пропущенной главе» есть продолжение повторенного знаменитого отрывка про «русский бунт»:   «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, ли молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка» Иллюстрация русской пословицей и апелляция к ней – веский аргумент в объяснении причин предостережения от русского бунта.

В выражении «русский бунт» вряд ли слово «русский»  обозначает русское в противоположность нерусскому; наоборот, это слово «русский» здесь, кажется, означает «русские и другие восставшие народы». Но бунт не назван «российским», потому что на существе бунта отразилась национальная специфика русских,  бунт даже высвобождает бессмысленную жестокость русского поведения в отсутствие власти. Это, однако же, слова, так сказать,  Гринева, а не Пушкина, но оба  при этом не могут не испытывать невольной симпатии к главе восстания.

Верность присяге, широта души, благородная память о добре, неукротимое стремление к свободе, звериная жестокость и бесстрашие, удаль и талант – все это русский народ, расположившийся между Западом и Востоком – таково послание Пушкина своему отечеству в его последней большой вещи. О своей родине он писал в упомянутом письме к Чаадаеву (отрицавшему подлинную историческую жизнь русских) от того 19 октября 1836 г., коим помечена и «Капитанская дочка»: «клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал»(16, с.393). История дана Богом, следовательно, в нее надо вглядываться, чтобы уяснить ее подлинный смысл – вот ответ Пушкина скептику Чаадаеву.

Хотя голландские рубашки и французские книги Гринева, татарские шаровары и киргизская шапка Пугачева показывают разницу их  культурных пристрастий, влияние  Запада и Востока, цивилизации и дикости, но это один народ, у которого принято беречь честь смолоду, помнить о Боге, народ открытый, великодушный и радушный, по-семейному теплый, в котором борются стремление к государственности и дикая воля, нераздельная с кровожадной жестокостью, звериной свирепостью, который жалеет сироту и у которого «долг платежом красен» - это о знаменитом заячьем тулупчике. Пословичная стихия объединяет русский народ от Гринева до Пугачева, и это особенно впечатляет  на фоне неловких выражений француза и немца («не был врагом бутылки», «миленькие вдовушки в девках не сидят»), непонимания немцем русской поговорки «держать в ежовых рукавицах».

Пословица, два раза употребленная Пугачевым, «казнить – так казнить, жаловать – так жаловать», «казнить – так казнить, миловать – так миловать», по существу, не поддается логике, особенно юридической, а лишь отражает русский дух, который во всей широте тут проявился.

«Через сказку и песню Пугачев приобщен к вековечным чаяниям народа, основам его миросозерцания», - пишет Н.И. Петрунина.(У истоков КД//Петр, Фридлендер. Над стр.Пуш1974,с.120-123). Но через пословицы и поговорки – связан с Гриневым и Мироновыми. «Жили душа в душу, расправа была коротка, да потянет лямку, да понюхает пороху, держать в ежовых рукавицах, хлебнуть лишнее, грех попутал… Береги платье снову, а честь смолоду, Семь бед – один ответ, Стерпится – слюбится, Худой мир лучше доброй ссоры, Брань на вороту не виснет, Казнить – так казнить, миловать – так миловать, Повинную голову меч не сечет… - все это основы мировидения русских от мужика до царя, от …

В самом этом выражении «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» - призыв к Божьему заступничеству России и ее народов. Но это выражение, увы, не означает обращения к Богу с целью не допустить бунт, тогда бы было: Не дай Бог быть бунту в России! Видимо, по Пушкину, бунт все же будет, просто он не завидует тому, кто это увидит.

Таков смысл употребления названий народов в «Капитанской дочке» Пушкина.

 

 



Источник: http://www.pushkinopen.ru/texts/view/50






Почему пугачев не казнил петра гринева

Почему пугачев не казнил петра гринева

Почему пугачев не казнил петра гринева

Почему пугачев не казнил петра гринева

Почему пугачев не казнил петра гринева

Почему пугачев не казнил петра гринева

Почему пугачев не казнил петра гринева

Почему пугачев не казнил петра гринева

Похожие новости: